Мизантроп-9

 

№ 9

 

 

Дневник усталого человека

Меня жена спрашивает, как ты может возвращаться к образам тридцатилетней давности? Почему не жить чем-то новым, тем, что приходит ежедневно?

Что я ей на это отвечу? Что те образы были ярче? Что мы жили беззаботней, безалаберней, восторженней, чем сейчас? Да, я храню всё, что осталось у меня от моих беспардоннейших дней. В годы учёбы в институте мы издавали наш рукописный (т.е. пять экземпляров на печатной машинке, на самой дешёвой бумаге, почти прозрачной, в мягкой самодельной обложке с условными рисунками) журнал Новая Ценность, наша поэтогруппа выступала с поэзоконцертами и спектаклями, нам нравилось слово хэппенинг... да что говорить – это время живо во мне, вот я и возвращаюсь мыслями к нашим спорам, нашим импровизациям, нашим междуусобицам. Мы обращались друг к другу на Вы. Это же свидетельство ЭПОХИ. Об этом же говорят и наши письма. Вот, пожалуйста, прочитай и пойми, почему я так часто живу прошлым.

Письмо мне

Шалом-алейхем, Месьё (...)

Вы знаете, Месьё, мне был жуткий образ, упорный, тошный до сартра – я вдруг представил себе некую странственную и более того – пространственную метаморфозу Вас – нечто настолько атараксичное, аскетичное, внушающее пугливую святость, рыбомолчную, как Пифагор, и, как он, почти с золотой ляжкой. И ужас обуял меня – неужели смел я надеяться, что это Высшее Существо, уже достигшее всех степеней совершенства, вспомнит о тебе ТАМ, ЗА ГРАНЬЮ? Неужели ОНО снизойдёт до низменного процесса писания? Я религиозно свыкся с этим иконным образом, и трепетно ласкал его, и уже настроил себя на то, что писем просто НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. Зачем ему ТАМ писать вообще? Тем более кому-то! Тем более сюда! И вдруг из вороха газет «Правда» и «Магнитогорский рабочий» выныривает акулья фиолетово-странная марка с хрен-знает-какими письменами – Новое Откровение! Ангелы вострубают! Почти мастурбируют!

Дорогой Месьё! Всё последнее время я бесстыдно предавался Меланхолии и даже живописал в приватных письмах на Кафказ её дюреровскую графичность. С Вашим письмом я паталогически воспрянул. Вы знаете, Кафказ без Вас перестал быть Кавказом Как Таковым – или собственно Кавказом. Его одухотворяет, конечно, Третий, но... Вы понимаете... Проезжание мимо станции Машук внушает мне головокружительный ужас.

                                Месьё! Какой анекдот!

                                Нам сказали, что мы расстались

                                Навсегда, что Вы – иностранец,

                                И другую подобную бредь.

                                Но они ахинели, наверное,

                                Охерели или обхерились!

                                Единение наше портвейное

                                Не разбавить лосьоном «Родина».

                                И потом, нас ведь ждёт Швейцария

                                (Если в Крым мы так и не выбрались),

                                А ещё послушать МоцАрта мы

                                Непременно обязаны в вене

                                А ещё Париж (жаль, Дали скончался,

                                А, впрочем, жив Бельмондо[1])

                                Я на Ваше письмо, как телок мычал,

                                Опьянившийся молоком.

Но по презренному порядку: Ваш отъезд знаменовал чудовищную агонию Вашей квартиры – грабили её алчные соседи, ползали в развалинах, как тараканы. Время от времени мы вспугивали их – раз мы там суеверно переночевали и больше не отважились – квартира была наполнена призраками вещей и прошлым – она была мертва. Я сдавал в букинист полоразбросанный остаток книг. Жася устроила бойкую распродажу – ежедневно она привозила клиентов, а потом таинственно исчезали книжные полки, диван, столик и т.д. Забрали холодильник – вынося его вспугнули соседку с утюгом в зубах. Она, убегая, эта толстая громкая собака, стала выговаривать нам, мол, кто вы такие и кто будет прибирать в квартире? Она сказала: жильцы должны въезжать в чистую квартиру, а не в такую засранную! Я был зол. Я поставил холодильник и стал свирепо говорить, что никто никому ничего не должен, что человек свободен, что категория должествования домостроечна, что всё всё равно и что Дали с Сартром умерли. Видит Бог, она испугалась. И взмолилась о пощаде. Третий пощадил её. Она спросила, можно ли взять утюг. Я разрешил ей взять утюг, что она проворно и сделала. Другие соседи растащили посуду и всё остальное. И рухнуло. Больше в этой проклятой квартире я не появлялся.

                                Родина осталась лишь туманом –

                                Тройка бородатая, бордель,

                                Тихопьяноглазый, как Романов,

                                Как зелена бутыль – мэтр д’отель,

                                Друг наш, да иди ты, братец,  ... в зад!

                                А не хочешь – почитай мне стих,

                                Про когда царил аристократ,

                                Трахая задастых крепостных.

                                А теперь здесь бродят лишь козлы,

                                Бородой роскошною трясут

                                И увозят лысину в визит,

                                Иногда – какую-то козу.

                                Я бы съел морёный крокодил

                                Или эскулап на вертеле...

                                Милый друг, ты у меня в груди!

                                Я свинцом тебя воспламенил.

Потом я съездил в Магнитогорск. Здесь занялся книжным обменом. На мамины идиотские томики Яна – разные Батыи – выменял Введение в психоанализ Фрейда, Москву Белого, Театр Цветаевой, Избранное Гамсуна, классическую японскую прозу, даже Влади – для мамы. Идёт четырёхтомник Набокова с идиотским предисловием Ерофеева! Идёт четырёхтомник Мережковского! Идут всякие Соловьёвы-Ключевские – всё идёт! Родители строят неслабую двухэтажную дачу за городом на магнитогорском море (так называется). Я РАБОТАЛ ФИЗИЧЕСКИ! Попёрся в Москву, якобы насчёт аспирантуры, на самом деле – заглянуть в книжные. Там-то я торжественно (триумфально) встретился с Ёлкой (не подумайте, что случайно). Пообщавшись с ней четыре дня, я вновь тоскливо понял, что женщины нам милы только до близкого знакомства – дальше с ними очень тяжело. Купил Ницше Заратустру на русском за десять. В букинисте купил Тошноту в оригинале и Гаргантюа в нём же. Засим отбыл в Мин-воды, где меня встречали (другая женщина). Ёлка привезла из Сочи Мандельштама – русско-немецкий вариант. Жил на Кавказе до конца августа (...) изредка встречался с тётей и ругался, отправил контейнер – он уже пришёл сюда, ругался с женщиной, рисовал, конспектировал Гегеля, изучал немецкую классическую философию, писал. Ещё в Магнитогорске издал два новых сборника: стихи – Милое время тоски и проза Констатации – хотел назвать сначала Сексуальные констатации – спохватился, что собственно сексуального мало. (...)

Как я прощально гулял по Кавказу! Раноутренне – на Машук! Господи! (см. поэму Альпийское восхождение Петрарки). Будете в Европе – поцелуйте за меня Париж со всеми его педерастами и Альпы со всеми кафками. 

---

[1] Увы, давно было написано письмо, очень давно

Маленькая зимняя поэма

(ответная М. Фрумкину)

«В широкое окно зимою

Посмотришь – взор не отведёшь» (...)

Послушник перед аналоем:

На подоконнике – алоэ,

Полезное растенье, грош,

Зазеленевший и последний,

Лежит, не знача ничего;

Не собутыльник-собеседник,

От лета сдача иль посредник

Промеж душой и кошельком.

Грош сам себе – медяк округлый,

А рядом – чёрный фитилёк,

Махорки пачка, спички – угли –

Ночного бедствия и пухлый

Том классика, а возле – впрок

Запас бумаги, и чернила,

И глобус-пепельница – вздор...

Зима. Земля давно остыла,

Не разогреть её тротилом,

А пепел – школьный приговор.

Вглядись сквозь кисею гардины:

Всех ближе тронный секретер

С откинутою крышкой, львиный,

Совиный, царственный, старинный

Стул, будто дикий старовер

Покрыт овчиной наизнанку

И лампой полуосвещён:

Дремотный круг, в котором банку

Кофейную увидишь, в банку

Поставлен карандаш и он

Торчит трофеем заграничным

Между обгрызанным пером

И шариковой ручкой «Ричард»;

Знакомство с фирмой Нина Риччи

Через кассиршу в «Унидом».

Конечно, книги – достоянье

Любого секретера... В круг

Вползает книжка «...наказанье»

На ней покоится и вянет

Конфета соевая. Стук

Ботинок слышится в прихожей,

Скорее взгляд скользит вдоль стен:

Картины, шкаф, картины, ложе

Хозяина, всегда, похоже,

Разобрана его постель...

Ввалился. Дышит сигаретой

И сразу в доме кутерьма...

Потом, потом его портретом           

Займёмся. Посмотрите, следом

В его покой вошла Зима.

Зима в квартире – холод гадкий,

Подёрнут льдом любой предмет.

На гостье платье – всё – заплатка,

Всё – рыбий мех. Зато в повадках

Ухватка царская. И плед

С дивана тянет и подолом

Кутнув, взметает к потолку

Пыль, пепел, паутину, словом,

Всё то, чем дышится, что «домом»

Привычно называть: тоску,

Замашки пьяных оргий,

И поэтический угар,

Признания в любви, восторги,

В которых привкус от касторки,

Дремоту, пухлый самовар,

Бутыль со свечкой и свободу –

Всё разметав, всё разорив,

Зима ликует и не сводит

Глаз победительницы с воли

Мятежной полководца рифм.

В широкое окно, как в повесть,

Смотрю, дивясь ещё тому,

Что пишет, внешне успокоясь,

Что сочинительствует, то есть,

Что продолжает жить в дыму,

В угаре ли, в похмелье, будто,

Не замечая гостьи, не

Придав значения, кому-то

Поэму пишет: «... блажь, причуда,

Такая странность...», - может, мне?

«Зима, зима... А, впрочем, так ли

Событье значимо само?...»

Я не участвую в спектакле,

Я только зритель. Рафик Рахлин

И тот бы выдумать не смог

Такого тонкого сюжета,

Где тонко, там и рвётся нить

Повествования «ПРО ЭТО»...

Пять писем было без ответа:

Не угадать, не подменить

Догадкою: то стало скрыто,

Что было явью – стало сном –

Латинизировалась фита

И ферт прочёл однажды: «Vitam

Aeternam» - сказано о нём.

Три года, три зимы, как прежде

Считали, тысячу ночей,

Как он считал, в дурной надежде

На обратимость жизни. Дней же

И лет не замечая, с ней,

А, может, только с болью

О ней, он жил и тем дышал,

Что лишь казалось своевольем:

Так воск расплавленный собою

Напоминает лишь металл

И жжёт не до крови, терпимо,

Терпимее горючих слёз

Зимы. Они на то и зимни,

Чтоб обжигать морозом, с ними

Сравнится ли плакучий воск?

В широкий тёмный плед с дивана

Он завернулся и поник

На шатком табурете, странно

Уставился в него стеклянный,

Нахохленный его двойник.

(Не я – законы отраженья

Ночного света от стекла

Оконного моё вторженье

В его покой, в его владенья

Скрывали. То, что не могла

Укрыть от взгляда перспектива

Пространств, упрятало стекло)

Вернёмся к двойнику. На диво

Похож, начертанный глумливо,

Его портрет. Само вело

Кривую линию уродства

Перо. Иконописец-свет

Устав с соблазнами бороться:

Что есть – то есть, пускай возьмёт свой

Фотопортрет и сунет в бред

Ночных кошмаров и бессониц.

Невывернутый негатив –

Таков поэт. Гони червонец,

Чернец! Опять, подлец, филонишь,

Апокриф чернью окропив.

«Зима, зима. Удачу клича»

Прилаживать к строке строку,

И если плакать – со «Столичной»,

А если гнать тоску вторично –

На трезвую, так на снегу

Лежат и созерцают космос,

Дух остывает от тревог,

И соль вытягивает осмос,

И соль первична и морозна,

И снег на веки солью лёг.

На то – зима. И нет в помине

Ни силуэта, ни окна

Знакомого. Метель в гардине,

Сквозняк в ознобе и в ангине,

И кости ломит, и война

Цитирую: между землею

И небом (с миром Виктор Цой

Не враждовал). Он не был мною,

Я двойником его порою

Хотел бы стать, не став землёй,

Но слаб тягаться с небесами.

Зима, зола, слеза, война.

Так, перебросить словесами,

Не будучи на «ты» ни с Вами,

Ни с вами, и ни с кем. Вина

Так, отступая от окошка,

И прячась к чёрту в мрак и мглу,

Сама решает понемножку,

Что понимание – не роскошь,

Прожиток-минимум – не глуп,

Шестое письмецо в конверте.

Не жди ответа, дуралей,

«О чём же петь тебе теперь-то...

По эту сторону бессмертья,

С ничтожной нежностью твоей?»

Еврейские анекдоты от Ривса.

Продолжение, начало было тому шесть недель назад, теперь уж не вспомнить и номеров не найти. Ха-ха!

И вы называете это «жизнь»?

Старый еврей, бедный-пребедный, куча внуков, а в доме – шаром покати. В камине холод такой, не приведи господь, зубы можно сразу на полку, но уж анекдотами он вас попотчует.

- Саба, саба, расскажи, как ты в Африке был.

- Что ж, и расскажу. Слушайте, внучки, как всё было. Охотился я в саванне. Вижу – лев. Вскинул ружьё, прицелился, бац, осечка. А лев меня приметил и ко мне. Заряжать уже времени не было, я бежать. А только лев побыстрее моего бегает. Бегу, сердце так вот и колотится, бегу, дороги не разбираю. Вдруг впреди отвесная стена. А лев уже в десяти шагах. И ни туда, ни сюда. Всё!

- А дальше, дальше, саба!

- Я же сказал, всё!

- А как же ты сохранил жизнь?

- Жизнь... жизнь, - вздыхает и оглядывается по сторонам, -  и вы называете это «жизнь»?

Ну, хорошо, не смешно, но особый поворотец в еврейских анекдотах всё же есть.

Вот другой:

Три раввина в Нью-Йорке

Едут в такси три раввина, за рулём огромный негр. Один из раввинов говорит нараспев, будто молится:

- Господи, ты столько для меня сделал! Вот я главный раввин Нью-Йорка, а на деле – ничтожнейший человек, червь, не более. Как мне не благодарить тебя, когда на меня, горсть праха, ты излил своё благоволение!

- Брат мой, что я слышу! – говорит второй раввин, - Не тебя ли я почитал, как величайшего из людей. Что тогда говорить обо мне, не достойном даже лобызать твои сапоги. Кто я? Блоха, не более!

Третий раввин подхватывает:

- Этого не может быть! Вы оба неизмеримо благочестивее меня, и выше разумением! Что же тогда я? Пыль придорожная!

Таксист не выдерживает и говорит раввинам:

- Святые люди! Если вы – ничто, то я и вовсе не существую!

Трое раввинов переглянулись и один из них пробормотал:

- Однако, позвольте... Что он себе позволяет! За кого он себя принимает, этот вот...!

Опять не смешно. Ну, знаете ли... Последний, третий, для ровного счёта. Если не засмеётесь, я вас выпорю!

Про конокрада.

Даже два конокрада идут себе по дороге, вдруг видят воз сена, а на возу Мойша дрыхнет. Один говорит другому:

- Я лошадь выпрягу, а ты на её место становись.

Так и сделали. Проснулся Мойша, что за чудеса. Стоит мужик в конской сбруе, а лошадки его каурой нет как нет.

- Благодари Господа! Ты стал свидетелем великого чуда. Я должен тебе признаться. Я раньше был конокрадом и Господь покарал меня, превратив в лошадь. А теперь, когда я искренне раскаялся, Он вернул мне моё прежнее обличье. Правда, если я опять примусь за старое, быть мне лошадью уже навсегда!

Услышав такое Мойша брякнулся на колени, восхваляя Господа за его милосердие и за то, что явил ему великое чудо. А конокрад говорит ему:

- Раз такое дело, я всё же дотащу твой воз куда тебе надобно, а потом придётся тебе найти другую лошадь. Тут, я слышал, ярмарка неподалёку.

Но Мойше и слышать о таком не хотел. Сам кое-как дотащил воз до деревни и отправился на ярмарку лошадь себе присмотреть. Видит, стоит его каурая, как ни в чём не бывало. Не может быть! Подошёл поближе – точно, его лошадка! Погладил он её по гриве и шепнул ей на ухо:

- Бедняга, каково тебе теперь... Что ж ты не смог удержаться, не сдержал клятвы, увёл-таки лошадь!

Всё, не буду вам больше ничего рассказывать, раз вы такие тугие. Идите, ступайте подобру-поздорову!