Мизантроп - 51-60

№№ 51-60

Что было, что будет, чем душа успокоится

Авторов надо любить. Их надо беречь. И хвалить, но не захваливать – это им вредно. Поддерживать надо авторов. У «Мизантропа» их не так уж много, пять-шесть, «я даже их могу по пальцам перечесть...» Поэтому я за авторов – горой. Я не позволяю себе вольностей с их текстами. Ну, запятые поставить там, где нужно, ну, тавтологию убрать, или что-то, не совсем относящееся к теме, каюсь, это бывает, но чтобы отсебятину нести – избави Боже!

Среди авторов «Мизантропа» - Александр Ресин. Пишет ироничные рассказки, занимается историческими изысканиями, да что говорить – почитайте его на Проза.ру. Недавно мы опубликовали три его короткие рассказки: «Таможня», «Банные страсти» (№54) и «Глас народа» (№58).

По-прежнему радует Миша Фрумкин. Его текст (№ 56) – истинная поэзия. Бывают же такие самородки: чего бы не коснулся, сейчас же проникается лирикой, возвышается в степень подлинной гениальности, будоражит душу.

Майский, хоть и не часто, но всё же присутствует на страницах Мизантропа. Его появления – праздник. В номерах 52 и 57 мы опубликовали два его произведения: перевод Canzone de due soldi – Двухгрошовая песня, и его оригинальное стихотворение «Льюис Кэрролл – фотограф». Восторг! Снимаю шляпу!

Второй и Третий – куда без них, они присутствуют постоянно, хотя фактически их тексты появляются не чаще, чем тексты Майского. Эх, поэзогруппа. Но вот от Второго в №52 «О поэзии и вообще» из последних стишков, а ещё поэзотрактат «Будем горькими, как змеи» (№ 58)

А от Третьего в № 60, как в последний вагон впрыгнул, рассказ «Исчезнувшая оправа». Правда в повести «Азиатская радость», которую мы публикуем, будто спохватываясь, есть воспоминания о нём (№№ 51-53) и о Втором (№№54-55).

Раз в год появляется деда Сёма (Семён Рондин) из Израиля и радует нас детскими стишками:

СОБАЧКА НУШИ

Чтоб веселее жилося в квартире,

Ветер и дождь не томил за окном,

Взяли собачку красивую – Нуши,

Можно играться с ней – даже вдвоём.

Впрочем, она – далеко не простая,

Предки её – из китайских пород.

Хоть и размером она небольшая,

Умная, с длинными ушками, вот.

Цветом приятная – светло-кофейная,

Нравом игривым, щенок ведь ещё,

Девочка милая, не агрессивная,

Смотрят за ней и все любят её (...)

И дальше по тексту подробное описание достоинств собачки. Кому-то покажутся эти стишки примитивными, но дети слушают с удовольствием, задают вопросы, когда чего-то не понимают, а это именно то, что требуется: был бы повод для беседы. Вот так же мы читаем с детьми рассказы о животных Бориса Жидкова, простоты необыкновенной, но позволяющие растолковывать самые что ни на есть экзистенциальные проблемы.

 А то ещё сочинит дурилки, типа:

(...) написать несложно,

Трудно, вот, понять.

Для чего всё нужно?

Если б мог я знать!

Ну, итак, я приступаю,

А к чему ? и сам не знаю.

Там, по ходу, разберёмся,

Не получится – напьёмся!

Дурилки-частушки, без изыска, хотя случается вдруг среди задорного шума грустная нотка:

Не любитель я экстрима

И машин, летящих вдаль.

Я на месте – они – мимо,

Почему в душе печаль?

Надо будет посоветовать ему завести свой блог, куда он мог бы помещать свои стишки.

Извините, отвлёкся. Под впечатлением недавней встречи с этим достойнейшим автором.

На самом деле авторов  у Мизантропа – пруд пруди. Но их приходится переводит с французского, с немецкого, с английского, с итальянского на близкий моим читателям русский. Поэтому в «Записках Мизанотропа» много переводных материалов. Последние десять номером, например, были посвящены теме брошенного дома в литературе Квебека. Среди авторов – поэты почвенники Аджютор Ривар (№52), Жорж Бушар (№53), Альбер Лозо (№54), Альфонс Борегар (№55), Бланш Ламонтань (№56), Нере Бошмэн (№57), Клемен Маршан (№58), Альфонс Дезире (№59) и завершил цикл «Обещанное» небольшой текст о Камиле Руа, который был вдохновителем и охранителем почвенического движения в поэзии и прозе франкоязычной литературы Канады.

Мы думаем ближайшие десять номеров Мизантропа посвятить теме реки Святого Лаврентия, без которой невозможно и представить себе литературу Квебека. Продолжим публикацию сказок Дзен мэтра Дешимару, короткие, забавные, сбивающие с толку рассказки. Так же в планах цикл стихов о музах – девять муз и заключительный стих о музах вообще. Красиво задумано, даже интересно, как реализуется. Продолжим мы публикацию «Азиатской Радости», которую можно рассматривать, как подготовительный материал к давно задуманному роману (мы говорили об этом романе в начальных номерах Мизантропа, уж не упомню в каких). Может быть мне получится добиться от моих авторов большей активности. Что ж, как говорила бабушка Сержа, «жизнь длинная», в смысле «поживём-увидим», чем сердце успокоится.

Азиатская радость

(продолжение, начало №№ 41-44, обложка41-50 и №№ 51, 53-59)

Абсурдная ситуация, абсурдные речи, дикий, немыслимый способ убийства – ножничками!, шакалья лесть, печаль араба, что даже шакалы их ненавидят /ха-ха! даже – я  передёргиваю/, Кафка такого не говорил, но зачем ему вообще было придумывать такую бессмысленную легенду? Кто такие эти шакалы? И разве только арабы странствуют по пустыням? И, наконец, зачем этот несовершенный перевод взрезал спокойное повествование о чужой любви, о чужих, к тому же поэтических, жизнях. Был ли у Кафки особый расчёт, когда он писал это наваждение, и на что расчитываю я, козыряя Кафкой? Всё это странно, но я, как заколдованный,не могу не включить этой новеллы в своё повествование, а вы всё требуете объяснений. У подруги моей жены муж – араб, и ещё одна знакомая замужем за арабом, и живу я сейчас в стране, противостоящей всему арабскому миру, и мне кажется, что арабы должны меня ненавидеть. За то, что я приехал, назвавшись евреем, а вот, пусть невольно, участвую в Противостоянии.

В институте один из арабов, большой друг Советского Союза, узнав, что мы уезжаем, грозился убить, если в Израиль. Ему не объяснишь, что уезжают не куда-то, а откуда-то; всё равно – куда, потому что неизвестность, но ясно – откуда, и без родитеского благословения. Прорвало. Имеет ли это отношение к Поэзии? Номинальное. Вряд ли в России написалась бы «Израильская поэма», в которой только обмолвками об Израиле, а всё – прошлое. И здесь, как в прошлом, я выбираю для перевода /чтобы не разучиться/ первый попавшийся текст, но это – Кафка, еврей Кафка, пишуший о шакалах?, нет, об арабах. Так кто такие шакалы? Арабами недовольны или всем человечеством? Какой чистоты хотят?

Мы с Вами, дорогой месьё Серж, никогда не говорили о национальном вопросе и понимали заранее, что всякая вражда бессмысленна. Нам хватало литературных, т.е. над-человеческих тем. И я никогда не пересказывал Вам наших с Мишей Фрумкиным разговоров, знаменательных разговоров перед самым отъездом. И вот он мне пишет в письме о Кафке и цитирует: «... ты не устал, а только страшно боишься страшной усталости, которая последует за этим страшным беспокойством и которую (ты ведь еврей и знаешь, что такое страх) можно представить себе – в лучшем случае – как животное прозябание», и спрашивает: «Не девается ли куда-нибудь это святое чувство изнурённого европейского еврейчика, попадающего в страну, где нас, несомненно, много, где мы едины и мощны, где наша мудрая и бережно хранимая мощь вливает в нас иные силы, иное самосознание? Насладившись первыми приступами собственной значительности, прямой включённостью в число исключительных, что творится в ностальгической душе нашего брата? Как жить без того, условно говоря, привычного страха? А потом, со слов Кафки «нас обвиняют в прижимистости, скупости», и возражает словами Кафки же: «Просто мы умны, мудры и знаем, что если нам удалось чем-то овладеть (чем? страхом? каким образом и в каким смысле «овладеть» - спрашаваю уже я), то за приобретённое надо держаться руками и зубами, иначе в следующую минуту у нас отнимут и больше это к нам не вернётся – отсюда и наша неуверенность в себе, в завтрашнем дне, и стремление к твёрдым гарантиям завтрашнего благополучия.»

Кто прервёт моё (и его) цитирование, извлечение сути. Он выудил откуда-то моё стихотворение, посвящённое Ф.К., написанное, кстати, как раз после прочтения писем Кафки к Милене Есенской. Оно короткое, можно перечитать целиком:

                                                                Ф.К.

Он так великолено жаждал жить.

Болело сердце, жаловалась печень.

И горлу нравились столовые ножи,

Оно бы вырвалось наружу – легче

И умереть нельзя – ножом обнажены

Хрящи гортани, тонкие мембраны

Трепещут просто так, и воздуха нажим –

Не воля чуждая и не приказ тирана:

«Дыши! Живи!» - ведь он так жаждал жить

И так боялся жалящих предметов,

Что хлеб ломал руками и при этом

Хотел судьбы своей не раскрошить.

Подождите, хорошо бы разобраться, о ком я пишу: о Кафке? о Мише Фрумкине? о себе? Текст ломит сплошной стеной, как заведённый психической атакой в опьянении страхом. Вы считаете, это по-еврейски сказано «опьянение страхом»? Пусть так, но о Кафке больше ни слова. Обратимся к Мише.

(продолжение следует)

 

Записки усталого человека

Поездка в Новый Брунсвик и на остров принца Эдварда

Что хорошо в работе преподавателя – так это каникулы. И пусть они у меня не оплаченные, пусть это все-лишь пособие по безработице, всё равно – три недели – это восторг!

Сессия выматывает настолько, что хочется поскорее забыться, куда-то уехать, чтоб только море, песок, солнышко, ветер, чтоб палаточка, костерок вечером, картошечку испечь на углях и баиньки. Хочется вот именно такой простоты, можно без компьютера обойтись пару-тройку недель, без телефона, а только книжечка, карандаши, блокнотик для зарисовок. Туда же можно и стишок черкнуть, если найдёт охота. А можно и без стишка, от лукавого это всё, можно просто отдыхать, валяться на пляже. Чтобы не обгореть в первый же день, можно соорудить тент, надо только найти две палки подлиннее и прижать камнями полотнище, чтоб не сильно вздувалось от ветра.

Жена моя тоже преподаёт, дети опять же на каникулах – свобода! Поехали! Раньше, лет десять-пятнадцать тому назад так всё и было. Мы ехали куда глаза глядят, где будет кемпинг, там и разобьём палатку, там и заночуем. А потом дальше поедем. Понравится – останемся ещё на пару ночей, нет – большое спасибо, мы дальше по побережью, приют всегда найдётся. Ну, в крайнем случае – мотель, хотя это накладно.

Я припоминаю, что прежде наш бюджет был 50 доллариев в день, т.е. место в кемпинге стоило 20-25, дрова – 4-5, а остальное – бензин, жрачка, достопримечательности в пределах разумного. Но, тогда мы зарабатывали меньше, опять же инфляция, и наш ежедневный расчётный бюджет увеличился вдвое. Скажем так – двадцать дней – две тысячи. Терпимо.

Как же так получилось, что мы спустили четыре тысячи и не за три, а за две недели? Мыслимо ли?

Сейчас объясню подробно, но в целом можно сказать так: обуржуазились мы, вот что!

Например, резервировать место в кемпинге или нет? Хочешь зарезервировать – плати десять долларов. Хочешь поменять даты, прогноз погоды поганый, дожди обещают – плати всё те же административные поборы. А то ещё такое рассуждение: ехать далеко, на один день ставить палатку, а потом снимать её – это два или три часа потерять –железно. Давай на одну ночь остановимся в гостинице. Это, конечно, стоит в три раза больше, чем ночь в кемпинге, но зато удобство. Опять же и завтрак подадут. Вот, на сайте написано. Ну, давай, заказывай гостиницу. Гуляем. Приехали – в мотеле никого. Зачем резервировали, платили лишние деньги. Но ведь так спокойней. Едешь и знаешь – комната будет, завтрак будет. Учтивый кореец показал нам номер. Всё честно, как рекламировалось. Кровати огроменные. Вода гор. и хол. Холодильник. Унитаз. Полотенца. Спрашиваем, когда завтрак. С семи до девяти. Замётано. Спокойной ночи.

Наутро выясняется, что завтрак стоит отдельных денег. Как же так, господа! Написано же « petit déjeuner inclus ». Где написано? Оказывается, на общем сайте hotels.com обещаны золотые горы, а на сайте отеля – ничего подобного. Извините, ошибочка вышла. Желаете завтрак – вот наше ресторанное меню. А пошёл ты со своим меню, я тебю...

Готовить на примусе не с руки – значит, Тим Хортон. Ну, чуток только дешевле, чем корейское меню.

Погода нас мурыжила. Увы, нам никогда не везло с погодой в НБ. Поехали на остров принца? Конечно, далековато, но мы уже практически здесь на месте. Проехать по мосту Кофедерации стоит 47 долларов. Фигня дело. Опять зарезервировали кемпинг (надо сказать – совершенно пустой!, не сезон ещё, что-ли, конец июня!). Ветер, тучки, море – обжигает, такое холодное. Но я из принципа окунулся, а потом как дам стрекача по пляжу, чтобы согреться.

Конечно, по такой погоде просто сидеть на пляже скучно. Поехали искать развлечений. Что удивительно – за развлечения надо платить. Когда развлекаешься, нельзя приготовить обед на примусе – дайте устроим себе роскошный обед с омаром! Всё же мы в местах, где омары – достопримечательность, надо отдать должное. Ресторан с претензией, мы выбрали местечно на вернаде, с видом на залив. Заказали. Ждали довольно долго. Принесли омара – холодного, точно из холодильника. Мы удивились. Едали мы омаров, но может в этом и фишка. Попробовали – съедобно. Потом животы крутило. А не дёшево.

Хотелось всё же купания. Вернулись в НБ, там пляж Parlee самый популярный. Но кемпинг – кошмар, тесно, всё на виду, между двух дорог, рекламы соседнего моторизированного караван-сарая светит всю ночь как сотня лун, фонари. Пляж, правда, песчанный, на километры, но море не на много теплее. Но теплее, градусов 17-18, вполне по мне. Но не детям и не жене. А прогноз – холодно и дождливо. К чёртовой матери. Давайте отдохнём от кемпинга в Монктоне. Оттуда и до залива Фанди рукой подать. Отказались от двух дней кемпинга, зарезервировали четыре ночи в кампусе тамошнего университета, любопытно нам стало. Однако, за любопытство надо платить.

Платить приходится за всё, за приливы и отливы тоже. Но красота необыкновенная. Море дышит глубоко. Скульпнутные каверны его лёгких, говорят, простоят ещё сотню тысячелетий. А я-то всё беспокоился, что они исчезнут, что их смоют высокие приливы. Нет, прогулка там того стоила. Там же и голод утолили. Не на примусе.

А тут ещё наша машинка нам подложила свинью – отказал альтернатор. Может какой умелец починил бы дешевле, а мне пришлось выложить семь сотен за здорово живёшь. Такой поворот дела наш бюджет не предполагал. Но не возвращаться же домой не солоно хлебавши. Слушай, тут рядом, на острове Гран Манан живёт одна приятельница. Давай набьёмся к ней в гости и таким образом съэкономим на жилье и пропитании. Сказано – сделано.

Как же, съэкономили. ПарОм – 80 долларов, с пустыми руками не приедешь – бутылочка, тортик, то да сё. Вышло дашь на дашь, только километраж не детский. Исколесили весь остров. Что на восточной оконечности маяк и пейзажи – хоть залейся, что на западной. На западной – высокий обрыв, высоченный, метров пятьдесят, море – глаз не хватает, а внизу – бухточка – райское место. Но не добраться без риска сломать себе шею. А как хотелось бы в этой бухточке провести неделю. И чтоб никого, и чтоб никаких развлечений. Только море, солнце, костёр вечером, испечь картошечку на углях.

Ну и всё. Посетили местный рынок – грустное зрелище. Опять пошёл дождь, туман, обычное дело. Хотели провести три недели на море, провели две чёрт его знает где. Купались от силы три раза.

Когда возвращались было приключеньице – бензин на нуле. До заправки доехали на честном слове. Думали, всё – опять лишние расходы, будь ты хоть трижды член САА.

Последний раз зарезервировали домик при мотеле-кемпинге (такое тоже бывает), чтоб не драйвить двенадцать часов подряд – то же мне отдых. Обкуренный и потому словоохотливый хозяин нахваливал прелести своего детища. А как по нам – так это просто кошмар. Запустение. В холодильнике и в ванной – плесень. Мы устали, махнули рукой, перетопчемся. Завтра уже будем дома...

Вот, значит, обуржуились мы вконец. Эх, вспомнить ли былое...

Мизантроп - 60

№ 60

Сказки Дзен

Всё, братец, мельтешим, всё ищем в «Литгазете» —

Не то чтоб похвалы, а всё ж и похвалы!

(Давид Самойлов)

Многие удивятся, почему я выбрал эпиграфом к этим сказкам, многие из которых восходят к жизни Будды, две тысячи шестьсот лет тому назад, строчки русского поэта еврейского происхождения Давида Самуиловича Кауфмана. Что ж, удивляться никому не запрещено. А для меня – ничего удивительного. Во-первых, знакомство с его творчеством у меня приходится на период моего буддийствования, а во-вторых, я считаю его едва ли не самым дзенским поэтом прошлого столетия. Его отрешённость, его юмор, его опрощение себя и своего творчества – признаки просветления, самадхи, знаете ли...

Подобно стихам Самойлова сказки Дзен открывают нам иной способ видеть и постигать мир. Эти истории и легенды глубоко правдивы и несут в себе непреходимый смысл. Пословица дзен говорит, что, когда вам показывают на луну, то и смотреть надо на луну, а не на указательный палец. Что ж, обратимся к сказкам, которые когда-то были пересказаны мэтром Дешимару, переведены на французский, а теперь, вот, пожалуйста, русский эквивалент, надеюсь не слишком искажающий первоначальный смысл.

НЕСКОЛЬКО ЛЕПЕСТКОВ НА ТАТАМИ

Сэн-но Рикю, которого считают основателем чайной церемонии в Японии, однажды получил в подарок от настоятеля храма Дайтокю в Киото очень красивые цветы. Их принёс молодой монах. У входа в зал для чайной церемонии он споткнулся и выронил цветы на пол. Все лепестки осыпались, остались только голые стебли. Молодой монах был чрезвычайно сконфужен, он принялся извиняться, а Рикю сказал ему:

- Прошу вас, войдите в зал для чайной церемонии.

В нишу токонома Рикю поставил пустую вазу для икебаны, куда сунул стебли цветов, а вокруг разложил лепестки. Получилось очень красиво и гармонично. Выглядело это незамысловато, естественно, просто.

Рикю тогда сказал монаху:

- Когда вы принесли цветы, они были шики: шики сикю дзе шики – просто феномен, вещь в себе. Упав, они стали кю: ничто. На самом деле, они остались тем же, чем были: кю сикю дзе кю – ничто и есть ничто. Но вот теперь они украшают комнату: кю сикю дзе шики – ничто есть феномен. То, что было ничем, украсило комнату. Комната стала гораздо красивей, чем если бы мы действительно стали украшать её. Всего лишь несколько лепестков на татами  вокруг вазы для икебаны.

Эта история отражает дух чайной церемонии.

Из цикла «Обещанное»

Завершение: Магистр Камиль Руа

Мы завершаем цикл «Обещанное», посвящённый покинутому дому, как символу конца почвенического периода в литературе французской Канады или, как теперь принято говорить, квебекской литературы. И завершаем мы его рассказом о Камиле Руа, суждения которого сопровождали стихотворения авторов, вошедших в подборку «Обещанное».

Первым профессиональным литературным критиком можно с уверенностью считать магистра Камиля Руа (1870-1943). Он же считал себя учеником Лансона, Фаге и Брюнетьера, французских критиков и писателей. Руа составил первый настоящих учебник истории франкоязычной литературы в Канаде, который переиздавался с обновлениями десятки раз и использовался в средней и высшей школе. Руа – автор Эссе  и  Новых эссе,  Истоков, Взглядов, Этюдов и набросков и.т.  Он ставит литературу на службу национальным и даже националистическим идеалам. Автор он гордый и подчас горделивый, но он не торопится объявить литературу Нижней Канады чем-то уникальным, оторванным от «литературной мамки», т.е. Франции. Неоклассик, внимательный и проникновенный, гораздо более компетентный и уравновешенный, чем, например, аббат Касгрэн, (о котором тоже можно было бы поговорить) он будет править литературными вкусом и мнением долго-долго... слишком долго.

Интересно, что подробной биографии Камиля Руа как-то не находится в сети. Я поискал в национальных архивах и нашёл интересный факт: от Бенжамина Руа и жены его Дезанж Гослэн в списках священников значатся, кроме Камиля Руа, магистр архиепископ де Селюси, его преосвященство Арсэн Руа, аббаты Филеас и Александр Руа. То, что детей у этой пары было много удивить не может, но то, что пятеро сыновей стали священослужителями заставляет задуматься, кто же был этот самый Бенжамин Руа?  Простой крестьянин? Зажиточный помещик? Почему пятеро (!) его сыновей приняли сан? Это было модно? Выгодно? Денежно? Почётно? Или семья была настолько бедная, что детей, одного за другим, отдавали иезуитам, только бы самим не кормить лишние рты. Интересно и то, что нигде не упоминается, что у Камиля Руа была такая большая семья. О нём вообще говорится настолько отстранённо, что только диву даёшься, не человек – абстракция!

Когда читаешь об этом аббате, создаётся впечатление, что жил он в нереальном, придуманном мире литературы, читал, писал отзывы на прочитанное, сравнивал, делал выводы, исходя из вполне определённых и весьма жёстких взглядов на прочитываемое. Стал я выискивать упоминания о Камиле Руа в разного рода учёных книгах и вот, в Панораме современной квебекской литературы цитируется работа Армана Хуга Вчерашний миф и сегодняшняя реальность: «Эрудит Камиль Руа прожил свою жизнь патетически, вне жизни, среди искусственных и строго регламентированных ценностей, таких как «французская ясность», «гений расы», «классические истины»... что ещё? «латинская строгость, уравновешенность», «хороший вкус». И «хороший язык». Всё это понятия совершенно умозрительные, которые не выдерживают даже самой поверхностной критики». Крепко сказано!

В этой книге Камиля Руа поминают ещё дважды. В первом случае – как самого большого авторитета в первой половине двадцатого века, автора Учебника истории франко-канадской литературы (1918), который, будучи многожды переиздан, послужил базой для создания литературного канона тех лет, обозначив «классические» тексты, определив периоды развития, значимые даты и связи между произведениями (он же создал и первую антологию, в которой выделил три периода, а также выделил основные литературные направления – поэзия, история, философия-социология-ораторское искусство, роман, рассказы-хроники-критика). Во-втором, к началу шестидесятых годов – как автора отживших моделей, идеологию которых больше никто уже не хочет воспроизводить. И теперь о Камиле Руа отзываются с насмешливой почтительностью, всё-таки ректор Лавальского университета, духовный наставник малого квебекского Семинара, кавалер ордена Почётного Легиона, отмеченный премией Давида, самой престижной литературной и социально-общественной премией Квебека.

В другой толстой книжке История квебекской литературы (2007) о нём говорят подробней, ссылаются на него, хотя и не в самом лестном контексте. Например, «верный слуга Римско-католической церкви, он a priori отвергает любую форму модернизма и в частности литературных школ, которые сменяли друг друга в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков: натурализм, символизм и декаданс». Далее цитируется: «Наш самый главный враг – это современная французская литература; это она угрожает стереть потоком без конца обновляемых излишеств оригинальную печать, которая должна отмечать нашу литературу. Мы не рискуем потерять нашей оригинальности, когда предлагаем нашему духу, чтобы культивировать его и подпитывать, квинтэссенцию из авторов-классиков семнадцатого и восемнадцатого веков, но стоит опасаться того, что мы станем бледной имитацией, если пристрастимся к ежедневному чтению всего: романов, поэзии, драматических произведений, философских выкладок, всего, что публикуется теперь во Франции». Весьма говорящая цитата.

Мне же хочется привести другую цитату из Камиля Руа: «Пусть наша литература будет для нас. Не станем браться за перо только затем, чтобы удовлетворить литературные вкусы других, ни тем более, чтобы заслужить их аплодисменты. Будем работать, чтобы доставить удовольствие и быть полезны нашему читателю, чтобы пробуждать духовный интерес наших соотечественников, чтобы направлять их интересы и обогащать сокровищницу нашей литературы (...)  Будем верить больше в наше литературное будущее, чтобы уже сейчас дать больше свободы и оригинальности развитию нашей литературы, создавая книги, которые по духу своему, по всему, что их наполнит, будут истинно канадскими.»

Итак, кто такой всё-таки этот самый Камиль Руа?

Третий

Исчезнувшая оправа

Он помнил себя с трёх лет. Первые воспоминания – это его родной дядя и бабушка. А ещё розовый конь из пластмассы, на котором можно было ездить, отталкиваясь ногами от пола. К копытам были приделаны белые колёса, а впереди седла леской было закреплено кольцо. Если за него дёрнуть, конь  «ржал»: внутри было какое-то устройство, которое и издавало звук, имитирующий ржание.

Дядя его ходил в тёмном костюме поверх какой-нибудь светлой, но, например, в полоску рубашке, широкой кепке, был бритым, щекотал племянника и уходил на работу. Звали мужчину Эжен. Он был гонщиком, а работал инструктором автошколы.

Бабушка носила тёмно-зелёную юбку и такой же жакет, повязывала голову платками тёмных цветов; по утрам и на сон грядущий читала молитву «Отче наш».

Мальчик жил с ними, потому что родители его работали за границей, в одной из африканских стран.

Дом был частный, состоял из двух комнат и сарая. Мальчишка имел возможность играть прямо на деревянном полу, гулять не только в полисаднике, но и по газону на улице. Вместе с ним жили две сестры: одна постарше, другая младше. Они ходили в ярких цветастых платьях и с братом не раз собирали опавшие каштаны.

Однажды их брат играл в мотоциклиста. Он расставил руки так, как если бы они были на руле, и  сжал кисти в кулаки. При этом он бегал по улице и издавал звук «рр-ррр», что должно было означать звучание мотора. Улица была тихой, и машины редко проезжали по ней. обычно они двигались в одну сторону. Дорога шла вверх, и, посмотрев туда, можно было увидеть, едет что-нибудь или нет. Миша, так звали мальчика, бегал по всей улице, перебегая дорогу, спускался в кювет, выбегал из него... Он видел, что так ездит мотоцикл. Племянник авто- и мотогонщика так заигрался, что, когда бежал по проезжей части вдоль дороги, не заметил приближающийся микроавтобус. И лишь когда он пронёсся рядом, в нескольких сантиметрах, играющий ребёнок крутанулся вокруг себя, а когда автомобил уже проехал, обнаружил, что белая пластмассовая оправа от очков, которую он нацепил на себя, исчезла.

Когда он перевёл дух, стал искать оправу. Вначале на дороге, потом на обочине – как корова языком слизала.

Сёстры, которые играли, конечно же, не на проезжей части, видели, как он скрылся за фургоном с другой стороны, вернулись в дом и рассказали бабушке, что внука сбила машина. Бабушка выбежала из дома, подбежала к Мише, схватила в охапку и бегом домой. Она громко причитала, но внук успел сказать, что его не сбили. Тут же бабушка ответила, чтобы он немедленно притворился, будто был сбит, и он начал «играть»: свесил голову, руки, ноги, закатил глаза...

Она внесла его в дом и уложила в постель. Он должен лежать, не ходить даже по комнате. Таким было её решение. Когда он хотел встать – она ему запретила, но к обеду потребовала, чтобы он встали и поел приготовленный ею соус. «Потерпевший» попытался возразить, но бабушка взяла ложку соуса и объяснила, что это лекарство. Вначале она, как лекарство, дала ему две ложки в постель, а потом добала, что теперь ему легче и он сам может встать и поесть.

Конечно, гулять она его не выпустила. Так он и пролежал весь солнечный день под одеялом, я сёстры вели себя очень тихо, заглядывая время от времени в комнату, но жались к двери и ждали, когда он поправится.

На следующий день мудрая женщина внимательно выспросила, что там на дороге было, запретила туда подходить, а тем более там играть, но на улицу выпустила. Он стал ходить и искать исчезнувшую с носа оправу от очков. Сколько он ни искал – ни в траве, ни асфальте не нашёл её.

Он уже взрослый мужчина, но его до сих пор не оставляет вопрос: куда же делась тогда с его носа белая оправа от очков? Скорее всего, она спряталась где-то в траве.

Вот такой незамысловатый рассказ от Третьего. О чём он? О детских воспоминаниях и о том, что они, порой, оставляют неизгладимый след и даже определяют характер. Рассказ предельно прост. Слог, увы, не ахти, но написано достаточно грамотно и читается без натуги. В рассказе, конечно, главный герой – мальчишка трёх лет. Его сёстры нужны для того, чтобы сообщить о происшествии бабушке, его дядя – потому что он – гонщик и Миша играет в гонщика, а о бабушке говорится, что она носила зелёную юбку и читала «Отче наш». Ещё о ней сказано, что она «мудрая». В чём её мудрость – давайте разберём.

В тексте рассказа говорится о свободе мальчика, т.е. бабушка не давила, а предоставила ребёнку развиваться, как бог на душу положит. В то послевоенное время – это было обычной практикой. Вероятно, мудрость бабушки заключается в её поведении после происшествия. Что она делает? Хватает ребёнка, несёт в дом, укладывает в постель, но не просто, а «играя», чтобы ребёнок почувствовал, придумал, представил себе, что могло случиться, если бы его действительно сбила машина. И ребёнок изображает из себя труп. Его конечности расслаблены, голова запрокинута, глаза смотрят вовнутрь. Откуда у этого ребёнка знание, что трупы выглядят именно так – неизвестно, но это может быть и подсознательным знанием. Возможно, что он видел труп кошки, например.

Ясно одно – «игровой подход» к проблеме осознания возможной опасности (а ведь это чистой воды абстракция, которая по определению недоступна ребёнку) – наилучшее средство доходчиво объяснить возможные следствия тех или иных действий. Интересно, испугался ли ребёнок самого себя, когда «играл» в труп. Не нарушило ли ожидаемый эффект его скорое «воскрешение».

Тут чрезвычайно важен момент фиксации ребёнка на потерянной оправе. Ни дядя, ни бабушка, ни тем более сёстры никак этого вопроса не затрагивают. Боялся ли мальчик, что у него спросят, куда он дел оправу? Была ли оправа эта подарком, насколько он ею дорожил, почему память о ней он пронёс до своих зрелых лет. Можно ли приравнять оправу к замечательному розовому коню с белыми колёсиками – любимая игрушка, которая действительно могла запомниться с трёхлетнего возраста?

А теперь давайте проследим за героями рассказа. Первым появляется мальчик Миша, который помнит дядю и бабушку, а ещё коня. В столь юном возрасте нет различий между людьми и преметами, и те, и другие одинаково важны. Конь розовый, дядя – в тёмном. Но о дяде и о бабушке вспоминается так, как можно «вспоминать» зная, это не совсем память, это память-знание, память-опыт. А память в чистом виде – это – розовый конь, это – белая оправа очков. Возможно, что запомнились цветастые платья сестёр, если учесть, что они, наверное, были пошиты бабушкой и одного куска ткани. А вот память о самом происшествии – настоящая, или – осознанная после, рассказанная бабушкой, сёстрами?

Забавно, что дядя мелькнул и пропал. Он не особо нужен в рассказе, так – фон. Сёстры – в платьях, подсматривают за мальчиком, жмутся к дверям. Они есть. Их нет. Они тоже не слишком нужны. Бабушка могла увидеть через окно или выйдя на крыльцо. Остаются только Миша и бабушка. Правда, без сестёр бабушкина мудрость оказывается направленной только на одного Мишу, а так в игре участвуют и девочки. Они переживают и подчёркивают значимость бабушкиной игры.

А в чём, собственно мудрость бабушки? В том, что она втянула Мишу в игру? В том, как она заставила его съесть соус? В том, что не выпустила его на улицу, что он провалялся весь солнечный день в постели? В том, наконец, что выспросила обо всём, что случилось только на следующий день? Всё это – пример самого обычного поведения. Что она могла ещё придумать? Кричать на трёхлетнего ребёнка – глупо. Наказывать его – за что? Мы не знаем, рассказала она о случившимся своему сыну, дяде мальчика. Возможно, что да. Мы можем только догадываться о реакции дяди.

Вообще же, подобные рассуждения уже далеко вне рассказа. А в рассказе всё оказывается сообразно, всё – на своих местах. Вот только изюминки нет. Нет чего-то, без чего нет и катарсиса. Мне представилось вдруг, что мальчик находит оправу, надевает её на нос, ложится, складывает руки и «умирает». Потерянная оправа – найденная жизнь. Не будь этой оправы – не было бы и происшествия. Хорошо было бы «затенить», замазать грязью очки, чтобы они стали чёрными. Можно было бы украсть очки у бабушки, чтобы потеря очков, а не какой-то оправы, оказалась значительней, чтобы и последствия были весомей. Хорошо ещё, чтобы Мишенька увидел в этих очках что-то особенное, что как-то свяжется с его взрослыми воспоминаниями. Или пусть ощущение «трупа» останется с ним на всю жизнь.

Но, как говорится, победителей не судят. Рассказ – вот он. Какой есть – такой есть. Я многих просил рассказать о своих детских воспоминаниях – а вот Третий сподобился. Честь ему и хвала. Амен.