Мизантроп - 60

№ 60

Сказки Дзен

Всё, братец, мельтешим, всё ищем в «Литгазете» —

Не то чтоб похвалы, а всё ж и похвалы!

(Давид Самойлов)

Многие удивятся, почему я выбрал эпиграфом к этим сказкам, многие из которых восходят к жизни Будды, две тысячи шестьсот лет тому назад, строчки русского поэта еврейского происхождения Давида Самуиловича Кауфмана. Что ж, удивляться никому не запрещено. А для меня – ничего удивительного. Во-первых, знакомство с его творчеством у меня приходится на период моего буддийствования, а во-вторых, я считаю его едва ли не самым дзенским поэтом прошлого столетия. Его отрешённость, его юмор, его опрощение себя и своего творчества – признаки просветления, самадхи, знаете ли...

Подобно стихам Самойлова сказки Дзен открывают нам иной способ видеть и постигать мир. Эти истории и легенды глубоко правдивы и несут в себе непреходимый смысл. Пословица дзен говорит, что, когда вам показывают на луну, то и смотреть надо на луну, а не на указательный палец. Что ж, обратимся к сказкам, которые когда-то были пересказаны мэтром Дешимару, переведены на французский, а теперь, вот, пожалуйста, русский эквивалент, надеюсь не слишком искажающий первоначальный смысл.

НЕСКОЛЬКО ЛЕПЕСТКОВ НА ТАТАМИ

Сэн-но Рикю, которого считают основателем чайной церемонии в Японии, однажды получил в подарок от настоятеля храма Дайтокю в Киото очень красивые цветы. Их принёс молодой монах. У входа в зал для чайной церемонии он споткнулся и выронил цветы на пол. Все лепестки осыпались, остались только голые стебли. Молодой монах был чрезвычайно сконфужен, он принялся извиняться, а Рикю сказал ему:

- Прошу вас, войдите в зал для чайной церемонии.

В нишу токонома Рикю поставил пустую вазу для икебаны, куда сунул стебли цветов, а вокруг разложил лепестки. Получилось очень красиво и гармонично. Выглядело это незамысловато, естественно, просто.

Рикю тогда сказал монаху:

- Когда вы принесли цветы, они были шики: шики сикю дзе шики – просто феномен, вещь в себе. Упав, они стали кю: ничто. На самом деле, они остались тем же, чем были: кю сикю дзе кю – ничто и есть ничто. Но вот теперь они украшают комнату: кю сикю дзе шики – ничто есть феномен. То, что было ничем, украсило комнату. Комната стала гораздо красивей, чем если бы мы действительно стали украшать её. Всего лишь несколько лепестков на татами  вокруг вазы для икебаны.

Эта история отражает дух чайной церемонии.

Из цикла «Обещанное»

Завершение: Магистр Камиль Руа

Мы завершаем цикл «Обещанное», посвящённый покинутому дому, как символу конца почвенического периода в литературе французской Канады или, как теперь принято говорить, квебекской литературы. И завершаем мы его рассказом о Камиле Руа, суждения которого сопровождали стихотворения авторов, вошедших в подборку «Обещанное».

Первым профессиональным литературным критиком можно с уверенностью считать магистра Камиля Руа (1870-1943). Он же считал себя учеником Лансона, Фаге и Брюнетьера, французских критиков и писателей. Руа составил первый настоящих учебник истории франкоязычной литературы в Канаде, который переиздавался с обновлениями десятки раз и использовался в средней и высшей школе. Руа – автор Эссе  и  Новых эссе,  Истоков, Взглядов, Этюдов и набросков и.т.  Он ставит литературу на службу национальным и даже националистическим идеалам. Автор он гордый и подчас горделивый, но он не торопится объявить литературу Нижней Канады чем-то уникальным, оторванным от «литературной мамки», т.е. Франции. Неоклассик, внимательный и проникновенный, гораздо более компетентный и уравновешенный, чем, например, аббат Касгрэн, (о котором тоже можно было бы поговорить) он будет править литературными вкусом и мнением долго-долго... слишком долго.

Интересно, что подробной биографии Камиля Руа как-то не находится в сети. Я поискал в национальных архивах и нашёл интересный факт: от Бенжамина Руа и жены его Дезанж Гослэн в списках священников значатся, кроме Камиля Руа, магистр архиепископ де Селюси, его преосвященство Арсэн Руа, аббаты Филеас и Александр Руа. То, что детей у этой пары было много удивить не может, но то, что пятеро сыновей стали священослужителями заставляет задуматься, кто же был этот самый Бенжамин Руа?  Простой крестьянин? Зажиточный помещик? Почему пятеро (!) его сыновей приняли сан? Это было модно? Выгодно? Денежно? Почётно? Или семья была настолько бедная, что детей, одного за другим, отдавали иезуитам, только бы самим не кормить лишние рты. Интересно и то, что нигде не упоминается, что у Камиля Руа была такая большая семья. О нём вообще говорится настолько отстранённо, что только диву даёшься, не человек – абстракция!

Когда читаешь об этом аббате, создаётся впечатление, что жил он в нереальном, придуманном мире литературы, читал, писал отзывы на прочитанное, сравнивал, делал выводы, исходя из вполне определённых и весьма жёстких взглядов на прочитываемое. Стал я выискивать упоминания о Камиле Руа в разного рода учёных книгах и вот, в Панораме современной квебекской литературы цитируется работа Армана Хуга Вчерашний миф и сегодняшняя реальность: «Эрудит Камиль Руа прожил свою жизнь патетически, вне жизни, среди искусственных и строго регламентированных ценностей, таких как «французская ясность», «гений расы», «классические истины»... что ещё? «латинская строгость, уравновешенность», «хороший вкус». И «хороший язык». Всё это понятия совершенно умозрительные, которые не выдерживают даже самой поверхностной критики». Крепко сказано!

В этой книге Камиля Руа поминают ещё дважды. В первом случае – как самого большого авторитета в первой половине двадцатого века, автора Учебника истории франко-канадской литературы (1918), который, будучи многожды переиздан, послужил базой для создания литературного канона тех лет, обозначив «классические» тексты, определив периоды развития, значимые даты и связи между произведениями (он же создал и первую антологию, в которой выделил три периода, а также выделил основные литературные направления – поэзия, история, философия-социология-ораторское искусство, роман, рассказы-хроники-критика). Во-втором, к началу шестидесятых годов – как автора отживших моделей, идеологию которых больше никто уже не хочет воспроизводить. И теперь о Камиле Руа отзываются с насмешливой почтительностью, всё-таки ректор Лавальского университета, духовный наставник малого квебекского Семинара, кавалер ордена Почётного Легиона, отмеченный премией Давида, самой престижной литературной и социально-общественной премией Квебека.

В другой толстой книжке История квебекской литературы (2007) о нём говорят подробней, ссылаются на него, хотя и не в самом лестном контексте. Например, «верный слуга Римско-католической церкви, он a priori отвергает любую форму модернизма и в частности литературных школ, которые сменяли друг друга в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков: натурализм, символизм и декаданс». Далее цитируется: «Наш самый главный враг – это современная французская литература; это она угрожает стереть потоком без конца обновляемых излишеств оригинальную печать, которая должна отмечать нашу литературу. Мы не рискуем потерять нашей оригинальности, когда предлагаем нашему духу, чтобы культивировать его и подпитывать, квинтэссенцию из авторов-классиков семнадцатого и восемнадцатого веков, но стоит опасаться того, что мы станем бледной имитацией, если пристрастимся к ежедневному чтению всего: романов, поэзии, драматических произведений, философских выкладок, всего, что публикуется теперь во Франции». Весьма говорящая цитата.

Мне же хочется привести другую цитату из Камиля Руа: «Пусть наша литература будет для нас. Не станем браться за перо только затем, чтобы удовлетворить литературные вкусы других, ни тем более, чтобы заслужить их аплодисменты. Будем работать, чтобы доставить удовольствие и быть полезны нашему читателю, чтобы пробуждать духовный интерес наших соотечественников, чтобы направлять их интересы и обогащать сокровищницу нашей литературы (...)  Будем верить больше в наше литературное будущее, чтобы уже сейчас дать больше свободы и оригинальности развитию нашей литературы, создавая книги, которые по духу своему, по всему, что их наполнит, будут истинно канадскими.»

Итак, кто такой всё-таки этот самый Камиль Руа?

Третий

Исчезнувшая оправа

Он помнил себя с трёх лет. Первые воспоминания – это его родной дядя и бабушка. А ещё розовый конь из пластмассы, на котором можно было ездить, отталкиваясь ногами от пола. К копытам были приделаны белые колёса, а впереди седла леской было закреплено кольцо. Если за него дёрнуть, конь  «ржал»: внутри было какое-то устройство, которое и издавало звук, имитирующий ржание.

Дядя его ходил в тёмном костюме поверх какой-нибудь светлой, но, например, в полоску рубашке, широкой кепке, был бритым, щекотал племянника и уходил на работу. Звали мужчину Эжен. Он был гонщиком, а работал инструктором автошколы.

Бабушка носила тёмно-зелёную юбку и такой же жакет, повязывала голову платками тёмных цветов; по утрам и на сон грядущий читала молитву «Отче наш».

Мальчик жил с ними, потому что родители его работали за границей, в одной из африканских стран.

Дом был частный, состоял из двух комнат и сарая. Мальчишка имел возможность играть прямо на деревянном полу, гулять не только в полисаднике, но и по газону на улице. Вместе с ним жили две сестры: одна постарше, другая младше. Они ходили в ярких цветастых платьях и с братом не раз собирали опавшие каштаны.

Однажды их брат играл в мотоциклиста. Он расставил руки так, как если бы они были на руле, и  сжал кисти в кулаки. При этом он бегал по улице и издавал звук «рр-ррр», что должно было означать звучание мотора. Улица была тихой, и машины редко проезжали по ней. обычно они двигались в одну сторону. Дорога шла вверх, и, посмотрев туда, можно было увидеть, едет что-нибудь или нет. Миша, так звали мальчика, бегал по всей улице, перебегая дорогу, спускался в кювет, выбегал из него... Он видел, что так ездит мотоцикл. Племянник авто- и мотогонщика так заигрался, что, когда бежал по проезжей части вдоль дороги, не заметил приближающийся микроавтобус. И лишь когда он пронёсся рядом, в нескольких сантиметрах, играющий ребёнок крутанулся вокруг себя, а когда автомобил уже проехал, обнаружил, что белая пластмассовая оправа от очков, которую он нацепил на себя, исчезла.

Когда он перевёл дух, стал искать оправу. Вначале на дороге, потом на обочине – как корова языком слизала.

Сёстры, которые играли, конечно же, не на проезжей части, видели, как он скрылся за фургоном с другой стороны, вернулись в дом и рассказали бабушке, что внука сбила машина. Бабушка выбежала из дома, подбежала к Мише, схватила в охапку и бегом домой. Она громко причитала, но внук успел сказать, что его не сбили. Тут же бабушка ответила, чтобы он немедленно притворился, будто был сбит, и он начал «играть»: свесил голову, руки, ноги, закатил глаза...

Она внесла его в дом и уложила в постель. Он должен лежать, не ходить даже по комнате. Таким было её решение. Когда он хотел встать – она ему запретила, но к обеду потребовала, чтобы он встали и поел приготовленный ею соус. «Потерпевший» попытался возразить, но бабушка взяла ложку соуса и объяснила, что это лекарство. Вначале она, как лекарство, дала ему две ложки в постель, а потом добала, что теперь ему легче и он сам может встать и поесть.

Конечно, гулять она его не выпустила. Так он и пролежал весь солнечный день под одеялом, я сёстры вели себя очень тихо, заглядывая время от времени в комнату, но жались к двери и ждали, когда он поправится.

На следующий день мудрая женщина внимательно выспросила, что там на дороге было, запретила туда подходить, а тем более там играть, но на улицу выпустила. Он стал ходить и искать исчезнувшую с носа оправу от очков. Сколько он ни искал – ни в траве, ни асфальте не нашёл её.

Он уже взрослый мужчина, но его до сих пор не оставляет вопрос: куда же делась тогда с его носа белая оправа от очков? Скорее всего, она спряталась где-то в траве.

Вот такой незамысловатый рассказ от Третьего. О чём он? О детских воспоминаниях и о том, что они, порой, оставляют неизгладимый след и даже определяют характер. Рассказ предельно прост. Слог, увы, не ахти, но написано достаточно грамотно и читается без натуги. В рассказе, конечно, главный герой – мальчишка трёх лет. Его сёстры нужны для того, чтобы сообщить о происшествии бабушке, его дядя – потому что он – гонщик и Миша играет в гонщика, а о бабушке говорится, что она носила зелёную юбку и читала «Отче наш». Ещё о ней сказано, что она «мудрая». В чём её мудрость – давайте разберём.

В тексте рассказа говорится о свободе мальчика, т.е. бабушка не давила, а предоставила ребёнку развиваться, как бог на душу положит. В то послевоенное время – это было обычной практикой. Вероятно, мудрость бабушки заключается в её поведении после происшествия. Что она делает? Хватает ребёнка, несёт в дом, укладывает в постель, но не просто, а «играя», чтобы ребёнок почувствовал, придумал, представил себе, что могло случиться, если бы его действительно сбила машина. И ребёнок изображает из себя труп. Его конечности расслаблены, голова запрокинута, глаза смотрят вовнутрь. Откуда у этого ребёнка знание, что трупы выглядят именно так – неизвестно, но это может быть и подсознательным знанием. Возможно, что он видел труп кошки, например.

Ясно одно – «игровой подход» к проблеме осознания возможной опасности (а ведь это чистой воды абстракция, которая по определению недоступна ребёнку) – наилучшее средство доходчиво объяснить возможные следствия тех или иных действий. Интересно, испугался ли ребёнок самого себя, когда «играл» в труп. Не нарушило ли ожидаемый эффект его скорое «воскрешение».

Тут чрезвычайно важен момент фиксации ребёнка на потерянной оправе. Ни дядя, ни бабушка, ни тем более сёстры никак этого вопроса не затрагивают. Боялся ли мальчик, что у него спросят, куда он дел оправу? Была ли оправа эта подарком, насколько он ею дорожил, почему память о ней он пронёс до своих зрелых лет. Можно ли приравнять оправу к замечательному розовому коню с белыми колёсиками – любимая игрушка, которая действительно могла запомниться с трёхлетнего возраста?

А теперь давайте проследим за героями рассказа. Первым появляется мальчик Миша, который помнит дядю и бабушку, а ещё коня. В столь юном возрасте нет различий между людьми и преметами, и те, и другие одинаково важны. Конь розовый, дядя – в тёмном. Но о дяде и о бабушке вспоминается так, как можно «вспоминать» зная, это не совсем память, это память-знание, память-опыт. А память в чистом виде – это – розовый конь, это – белая оправа очков. Возможно, что запомнились цветастые платья сестёр, если учесть, что они, наверное, были пошиты бабушкой и одного куска ткани. А вот память о самом происшествии – настоящая, или – осознанная после, рассказанная бабушкой, сёстрами?

Забавно, что дядя мелькнул и пропал. Он не особо нужен в рассказе, так – фон. Сёстры – в платьях, подсматривают за мальчиком, жмутся к дверям. Они есть. Их нет. Они тоже не слишком нужны. Бабушка могла увидеть через окно или выйдя на крыльцо. Остаются только Миша и бабушка. Правда, без сестёр бабушкина мудрость оказывается направленной только на одного Мишу, а так в игре участвуют и девочки. Они переживают и подчёркивают значимость бабушкиной игры.

А в чём, собственно мудрость бабушки? В том, что она втянула Мишу в игру? В том, как она заставила его съесть соус? В том, что не выпустила его на улицу, что он провалялся весь солнечный день в постели? В том, наконец, что выспросила обо всём, что случилось только на следующий день? Всё это – пример самого обычного поведения. Что она могла ещё придумать? Кричать на трёхлетнего ребёнка – глупо. Наказывать его – за что? Мы не знаем, рассказала она о случившимся своему сыну, дяде мальчика. Возможно, что да. Мы можем только догадываться о реакции дяди.

Вообще же, подобные рассуждения уже далеко вне рассказа. А в рассказе всё оказывается сообразно, всё – на своих местах. Вот только изюминки нет. Нет чего-то, без чего нет и катарсиса. Мне представилось вдруг, что мальчик находит оправу, надевает её на нос, ложится, складывает руки и «умирает». Потерянная оправа – найденная жизнь. Не будь этой оправы – не было бы и происшествия. Хорошо было бы «затенить», замазать грязью очки, чтобы они стали чёрными. Можно было бы украсть очки у бабушки, чтобы потеря очков, а не какой-то оправы, оказалась значительней, чтобы и последствия были весомей. Хорошо ещё, чтобы Мишенька увидел в этих очках что-то особенное, что как-то свяжется с его взрослыми воспоминаниями. Или пусть ощущение «трупа» останется с ним на всю жизнь.

Но, как говорится, победителей не судят. Рассказ – вот он. Какой есть – такой есть. Я многих просил рассказать о своих детских воспоминаниях – а вот Третий сподобился. Честь ему и хвала. Амен.