В этом номере всего два, но довольно объёмных рассказа. Так надо набраться терпения, друзья мои.
Компания «Мир душам умерших»
(На правах
рекламы)
Бытует мнение,
что никаких духов, привидений, вообще ничего а-нормального или, как говорят
теперь, ничего паранормального не существует. Считается, что человек рождается,
развивается, размножается и умирает, как всё живое. Что человек в этом смысле
не отличается от собаки, от лягушки или стрекозы. Всё духовное, хоть и
похвально, является производным от сугубо материальной субстанции мозга. И
знаете, так проще. Так удобнее жить, чтобы не заморачиваться, например, памятью
об усопших, их тайным присутствием в нашей жизни, их явлениями во сне, советами
и предостережениями. Был человек – и нет человека. И слава Богу, которого,
кстати сказать, тоже нет. А взываем мы к нему по привычке, своего рода духовный
атавизм, наследие тёмного прошлого, когда человек всего боялся. А мы ничего не
боимся. Живём себе и живём.
Писатель в Сталкере Тарковского жалуется, мол, в
средние века было интересно: в каждом доме жил домовой, в лесу – леший, в воде
– водяной. В каждой церкви – Бог. А теперь – никакого Бога. Скучно, моя
душечка. Мир невообразимо скучен. Но всё это – до поры до времени.
Слыхали о
родственности душ? Эти многие рассказы, когда кто-то с уверенностью говорит:
нет, мой муж, моя жена живы. Я точно знаю. Я не верю, что они погибли в
авиакатастрофе. Я его/её чувствую. Допустим, есть такой магнетизм психический.
Предположим. Но ведь это пока человек жив. Действуют какие-то энергии, о
которых мы пока ещё ничего не знаем. Снимаем энцефалограммы, судим о ритмах
альфа и бета, но, может быть, какие-то волны остаются неотслеженными. Это всё
таинственно, но наука не стоит на месте. Со временем мы всё узнаем и все
предрассудки выкорчуем.
Хорошо, а о
переселении душ слыхали? Оказывается, человек может помнить то, чего с ним никогда
не случалось. То, что было с ним в прежней жизни. Знаю, психиаторы – тоже
врачи. Они могут совладать с вашим недугом и убедить вас, что все дежа-вю –
ваше собственное прочтение виденного, слышанного, случайного совпадения тех
обстоятельств, с которыми у вас могут быть связаны болезненные,
посттравматические ощущения. Всё это – вопрос слепой веры в сверхъестественное.
Вот с такими
установками мы и живём, материалисты до мозга костей. А теперь представьте себе
вашу реакцию на человека, который в минуты душевной слабости поверяет вам свои
страхи. Дух отца Гамлета был по мнению Шекспира вполне реальным персонажем, без
которого не было бы и трагедии. Тепершние гамлетовские трагедии лечат
специалисты. Они сражаются с миром ваших духов, подавляют их лекарствами,
загоняют их в клетку логики и поражают
хитроумными выкладками.
Странно, что ни у
кого не возникает ощущения неслыханного противоречия: того, кто лучше
чувствует, кто тоньше организован, кто «человечнее», ибо человек тем и
отличается от животного, что способен ощущать нечто большее, так вот чувства
такого именно человека притупляют ультрасовременными снадобьями, зельями, проще
сказать, его организацию огрубляют и, собственно говоря, низводят до уровня
бездумного зверя. Современный человек запуган материалистическим подходом к
действительности, живёт бездумно и бесчувственно. Звучит жестоко, но уж так.
Вопрос в том,
можно ли изменить эту сложившуюся установку, заявив, что эзотерические знания –
это всё же знания, которые не следует сбрасывать со счетов. Хотя бы потому, что
так интересней жить. Верим же мы, что кто-то может «сглазить», навести порчу,
заморочить голову разными словесными фокусами! Астрологи, ясновидящие, гадатели
на картах и на кофейной гуще, все они хотят быть причастны к высшим силам. И те,
кто пытается управлять энергиями, внушая себе и другим возможность
отбалансировать весы нашего настроения, найти в себе источник благой силы,
которая может вознести нас над земной юдолью, все эти люди, чутко слышащие
происходящие в них перемены, наверняка не отказались бы выслушать рассказ
других людей, с которыми происходило нечто, не укладывающееся в привычную
картину мира.
Я всегда считала себя спокойной, уравновешенной женщиной.
Ничем особенным не выделяясь среди своих однокурсниц, я худо-бедно закончила
университет, получила диплом переводчика и стала заниматься техническими
переводами для компаний, заинтересованных в экспорте своей продукции. Работа не
бог весть какая интересная, но с лишним сорок тысяч годовых она мне приносила и
я была довольна. Потом я познакомилась с парнем, который работал санитаром на
скорой помощи. Мне он глянулся, мы некоторое время встречались, а когда он
предложил мне руку и сердце, я не стала кобениться. Порядочный молодой человек
без закидонов, будет хорошим отцом. К тому же он тоже не любит шумные компании
и жизнь в большом городе.
После свадьбы мы решили поселиться подальше от
метрополии, выбрали тихий городок, где мой уже муж устроился по специальности,
а я и без того работала из дома, время от времени навещая компании или получая заказы по интернету. Мы купили дом,
большой, просторный, два этажа и подвальные помещения, гараж и чердак. При доме
был участок, о котором в большом городе можно и не мечтать: парк и часть леса.
Странно, что дом продавался задёшево, почти даром. Но такое бывает, когда
наследникам неохота возиться с продажей; кому нужен дом на окраине маленького
городка?
Для двоих этот дом был непомерно велик. На второй этаж мы
практически не поднимались. Там были гостевые комнаты, но гостей у нас не
бывало и комнаты пустовали. Мы одно время с воодушевлением работали в саду, но
вскоре нам надоело, а с приходом зимы я и вовсе перестала выходить из дому. Муж
работал иногда две смены, возвращался усталым, наскоро ел, принимал душ и
валился в кровать уже без чувств. Раз в
неделю ездили в центр за продуктами. А в остальном – связь с миром у меня была
через интернет.
Мы оба зарабатывали достаточно стабильно, дом нам
достался почти даром, большой дом, такой большой... и мы решили завести
ребёнка. Мне было двадцать пять. Ему – двадцать восемь. Почему бы и нет?
Всё началось, когда я почувствовала, что забеременела.
Ничего особенного, просто я стала внимательней к своим ощущениям. У меня как
будто обострились все чувства. Я стала слышать какое-то движение наверху, в
гостевых комнатах как будто кто-то ходил, иногда скрипела половица, слышался
стук, будто кто-то переставлял стул. Я даже пару раз поднималась на второй
этаж, только чтобы убедиться, что там никого нет. Все окна были закрыты,
никаких сквозняков быть не могло. Всё было тихо, светло от снега за окнами,
торжественно, пустынно.
Однажды, в конце ноября, я была одна и мне вдруг
показалось, нет, только показалось, на самом деле ничего этого не было, не
могло быть...
Кто-то прятал верёвки, ремни, упряжь. Ходил по дому и властным
голосом давал распоряжения слугам. Надо было во что бы то ни стало помешать
этому человеку повеситься. А ей надо было родить второго ребёнка. Ему. Ещё
более крикливого, чем первый. Сына, ещё одного. Ветер. Десять месяцев после
первого. Сад за окнами шумит, неистовствует. Ветер рвёт деревья из земли.
Противоборство корней и мятежного воздуха. Закрыть ставни. Не видеть, не
слышать и не чувствовать всего, что за окнами. Не спать тоже. Слушать, как он
таится там, на этаже, в своей спальне. Лужи затянуты катарактой холода. Он
вернулся, мокрый насквозь, безумный. Он спит. Он должен спать. Стянули с него
мокрую одежду, укрыли тремя одеялами. Надо было бы связать – духу не хватило.
Слушать.
Мне кажется, что только страх удерживает меня здесь. Я
околдована страхом. Я привязана к кровати больного мужчины. Его безумная
супруга, по временам охваченная пламенем. Вспыхиваю и гасну. Но жить! Второй
сын орёт, как резаный, всю ночь. Любовь ещё иногда оживляет нас, но редко, так
редко. Свекровь хочет, чтобы я нашла кормилицу, раз у меня мало молока. Я ищу
женщину чистоплотную, но уродливую. Настоящую кикимору, не слишком молодую. Не
знаю, как избавиться от ощущения падения, от постоянного шума уже почти голых
ветвей. Треск. Мальчишки дерутся на палках. Им кажется, что по правилам. До
первой крови.
... понятно, что этого быть не могло. Это была чья-то
чужая жизнь, не моя. Но мне казалось, что я живу вместе с той, о которой не
осталось и воспоминания, её бедой. Хуже того, что под сердцем я ношу её
ребёнка. Дикого, крикливого. Больного.
Я забросила работу. Мне было трудно сосредоточиться на
размерах труб, на профилировании и крепежах. Во мне что-то двигалось,
опрокидывало стулья, роняло чашки. Дом оказался на редкость населённым, были
даже мыши, одна попалась в мышеловку, ей прищемило хвост, а когда я её увидела,
она уже не металась, истекла кровью. И меня стошнило прямо на неё. Больше я
мышеловок не ставила. Пусть лучше шуршат по ночам, выискивая, где я прячу
крупу.
Она опирается на клюку, голос у неё такой, что возражать
бесполезно.
- Мой сын – дырявая корзина. Теперь всё зависит от вас,
моя милочка. Вы должны сделать так, чтобы мои внуки ни в чём не нуждались.
У неё маленький вздёрнутый носик, весь сморщенный. Она
шарит по своим многочисленным карманам, сгибает и распрямляет руки, скребёт,
загребает. У неё три шерстяных юбки, одна поверх другой. Из потайного кармана
она выгребает жмень мелочи, которую вкладывает мне в руку. Карябает мне ладонь
своими короткими жёсткими ногтями. Как если бы она ими вгрызалась в землю, зарывая
сокровище. Повторяет, что теперь я здесь хозяйка. Я здесь хозяйка...
Я пыталась рассказать мужу об этой моей другой жизни, но
спуталась, не нашла слов, испугалась и ушла от разговора. Он, впрочем, и не
настаивал. Мало ли какие фантазии могут быть у беременной женщины. Он стал
работать ещё больше, чтобы наше финансовое положение не ухудшилось. Он говорит,
что нам предстоит капитальный ремонт. Он хочет всё переделать, особенно на
этаже. Там будет детская. Он хочет, чтобы и наша спальня была там же, в соседней
комнате. В той, которая сейчас подтекает. Крыша прохудилась. Трещина в стене.
Надо будет поменять окно. Перестелить пол. Столько нелепых действий. Даже
разговоры о них меня утомляют так, что голова раскалывается. Я сжимаю пальцами
виски, когда слышу слова старухи:
- Ты здесь
хозяйка...
Антуана выворачивает наизнанку, его рвёт прямо на ковёр.
Его мать молчит. Её упрёк – на столе. На столе – её наказание, сыну, мне, нам
всем. Варёная картошка, вяленая, дико солёная рыба, гречишные оладьи. Всё.
Никаких разносолов. Вечный пост.
Тётки понаехали на крестины. Смотрят на меня с жалостью.
Пропадите вы со своей жалостью! Они заберут меня обратно в Сорель. На какое-то
время. С детьми. Там мне будет лучше. Подкормлюсь, оздоровею. Они позаботятся.
Антуан рычит – не бывать тому. А потом, вдруг... «поеду с вами».
Тётки знают: я несчастна в замужестве. Они всё видят.
Жалеют:
- Как похудела!
- И какая бледная!
Деревенские шушукаются, провожая меня взглядом, кивая
мне, когда я иду в церковь, когда возращаюсь из церкви.
- Какая женщина, погляди-тко! Так ко всем приветлива.
Бедняжка. Терпит по-христянски.
Мне бы надо выйти. Пройтись. Хотя бы до ближайшей церкви.
Может быть, на меня тоже будут смотреть старухи. Хотя, вряд ли. Времена
переменились. Теперь никому нет дела до соседей. Судачат. Нет, судачат
по-прежнему. Должны судачить.
Я оделась потеплей, зимние сапоги, вязаная шапочка с
понпоном, шарф. Глянула с зеркало – красавица с животиком. Улыбнулась себе из
зеркала.
Выходя за калитку, я увидела себя сзади. Я шла в церковь.
Бабы сидели на скамейках перед домом. Смотрели на меня.
Вот я в церкви, я на коленях. Меня охватывает странная
радость, мне приятно видеть себя со стороны. Я – женщина-мученица. Я –
принцесса в лохмотьях, но это не умаляет меня, напротив. Моё сердце умаслено
похвалами прихожан. Я шепчу «отче наш...» в холодной каменной церкви. И вдруг –
затмение. В голове – бешенство. Я точно лунатичка, иду, ничего не вижу, иду по
памяти. Слова молитвы лают, скалят зубы, кусают: «избави нас от лукавого», «не
введи во искушение», слова грызут меня, пена бешенства на их клыках. Вот оно –
искушение! Вот он – лукавый! На скамье рядом со мной. С лицом искажённым, с
трясущимися руками. Мой муж.
Я выхожу из церкви. Какой восхитительной была месса! Все
деревенские смотрели на меня, я несла на руках дитя, только что окрещённое. Я
ещё бледна после родов. Меня поддерживает под руку муж. По случаю. Сердце
стучит, как в подземелье. Изнанка нежности. Ваше нежное личико, мадам... ваше
ангельское. Тончайшая плёнка, скрывающая безумие. Тончайшая.
Кому могла я рассказать всё это? Кому довериться,
открыться? Кто мог бы выслушать без ужаса и без презрения? Кто поверил бы?
Выход прост: позвоните нам по телефону 514-345-6789 или
напишите электронное письмо по адресу felixmisanthrope@gmail.com и
специалист сумеет договориться с духами дома, поможет вам обрести душевное
спокойствие, развеет вашу смуту, возродит вас к жизни. Способов уладить
отношения с духами – великое множестве, в каждом случае они специфичны, от
ритуальных танцев в соответствии с древнейшими традициями магии Вуду до
возжигания благовоний и произнесения друидских заклинаний на языке оригинала.
Наша компания предложит вам необходимые предметы, оберегающие вас от повторного
наваждения, среди которых самым действенным считается наш магический кристалл,
излучающий благотворную энергию, а наиболее эффективными в плане умиротворения
духов – африканские куколки, которых вы принесёте в жертву и тем самым
закрепите свой пакт в населяющими дом духами. Запомните главное – духов дома
нельзя изгонять, с ними надо договариваться. ПОРУЧИТЕ ЭТО НАМ!
+++
На всякий случай, чтобы снять возможные вопросы,
относительно этой рекламы. В ней использованы работа студентов-маркетологов (UQAM) и
роман Анн Эбер «Камураска» (не путать, пожалуйста, с «Камасутрой»).
Записки усталого человека
Путешествие в Словению
Сам бы я,
конечно, не поехал. Да и выбор страны в Европе, в которой (в Европе) не бывал
больше двадцати лет, более чем странен. Только я не выбирал. Моя жена
подготовила выступление на конференции, а я был у неё в качестве
сопровождающего лица. Впрочем, звучит это как-то не слишком качественно.
Предоставилась возможность побыть с женой вдали от детей вдвоём – как
отказаться от такого праздника, погулять по старому европейскому городу,
подняться в крепость на горе, покататься по речке Люблянице на медленном
катерке-барке, как если бы в Венеции на гондоле, посмотреть на совсем другие
лица, разве не замечательно?
Записки
путешественника – совсем особый жанр. Тут главное не впасть в перечисления, от
которых зевота, не пытаться объять необъятное, не мельчить, не дробить
впечатление, а дать только основное, самое яркое, запоминающееся. Так что же
запомнилось? Перелёт – мучение, ненавижу самолёты! До отвращения не приемлю
таможни и досмотры, а вместе с ними – всю мировую политику. Брезгую в публичных
туалетах, но приходится. Пересадка в аэропорту Шарль де Голь – точно в
фантастической антиутопии – какие-то петли среди тяжёлых бетонных конструкций,
вонючие вагонетки, автобусы, цистерны с горючим.
Но вот наконец
Словения. В аэропорту чистенько и скромно, как в Ставрополе (для справки, в
Ставрополе нет аэропорта, ближайший в МинВодах). Аэропорт в Любляне в тридцати
километрах от города; деревушки с оранжевыми черепичными крышами, на полях –
высокие стойки с поперечными балками, раньше служившие для просушки сена, а
теперь используемые под рекламу, отстоящие от деревень церквушки католического
образца, всё – сельская идилия, прячущая от постороннего глаза тяготы
выживания. Ощущение праздного чужака, подсматривающего за хлопотами занятых
людей.
Мы сняли
квартирку на неделю, крошечную, тесную, но в жилом доме, и стали практически
неотличимы от местных жителей. Чем то мы родствены словенами. Так в Москве я
очень хотел, чтобы меня принимали за москвича, в тогдашнем Ленинграде –
мимикрировал под своего, даже в Воронеже не хотел показывать своей пришлости,
никого ни о чём не спрашивал, шёл деловито, как Мандельштам, будто зная –
куда...
Нэ-нэ-ней! В
Любляне мы играли в туристов, ходили, пялились на старину, кушали в ресторанах,
посещали музеи, покупали безделушки, говорили по-английски и к нам относились с
уважением, как к гостям. Кому интересны достопримечательности, могут спросить у
Гугла, но когда жена уходила на конференцию, я опять надевал на себя личину
местного и шёл, стараясь не слишком вертеть головой, высматривая особенности и
диковинности. Однажды, когда у меня было три часа свободного времени, я решил
обойти гору, следуя течению Любляницы, а потом, резко свернув вправо вдоль
обводного канала, дойти опять до реки и вернуться в старый город, где у
фуникулёра ждать мою драгоценнейшую супругу.
Я рассчитал так –
полчаса до канала, час вдоль канала и час до фуникулёра, полчаса на всякий
случай, если вдруг что. И пошёл. Сначала вдоль бетонного ложа Любляницы. Река
разливалась и в послевоенное время, уже в советский период, её усмирили,
насыпали дамбы, поставили плотины (всё это я узнал в музее города). Иду я себе
напористо по набережной, иду пять минут, десять, и вот набережная заканчивается
плотиной, а за плотиной – уже не бетон, а камень, русло реки укрепляли и до
решительных мер, но дорога идёт вдоль реки, я иду по дороге. И вдруг дорога
уходит вправо, передо мной гигантский кирпичный дом о восьми этажах, который
стоит у самой реки, полностью огорожен забором с железной сеткой и колючей
проволокой поверху, к реке так просто не спуститься – придётся обходить вокруг,
теряя из виду реку.
Что ж, любопытно обнаружить такое в десяти минутах от
центра города. Дом по виду мог быть и жилым, и мог быть и фабрикой, но теперь –
жуть, сквозящие мраком окна верхних этажей, нижние заложены кирпичём, забиты
досками. Крыша кое-где провалилась и уже выросли деревья, я удивился – берёзы!
Тут я не удержался и повёл себя, как турист. Достал свой мобильник и сделал
быстрый снимок, поклявшись – больше – ни-ни! Качество, тоже, увы...
Обойдя этот
загадочный дом, о котором можно было бы придумать не один рассказец, я оказался
в жилых кварталах, одноэтажные частные домики, двухэтажные типа дуплекс,
длинные трёх и четырёх этажные дома доходного образца. Если бы не граффити –
вполне опрятно и даже мило.
Мне встретился
вьетнамец, он вежливо кивнул мне и прошёл мимо, деловито, точно копируя меня...
мне показалось, что ему труднее спрятаться среди словен.
Детские площадки,
парки для выгула собак, открытые стадионы со множеством детей,
нейтральнокубическая архитектура, всё такое усреднённое, обыденное, привычное.
Даже полицейские ведут себя точно так же: прячут машину за кустами,
пристраиваются за поворотом, достают свой спидган и лупят по всем, кто хочет
проехать под жёлтый свет. Я отошёл в сторонку и минуты две наблюдал за их
действиями, потом плюнул и почапал дальше, стараясь поскорее выйти к каналу,
чтобы продолжить свой путь вдоль канала вокруг горы.
Стараясь не
удалять от канала, забрёл во внутренний двор, где был облаян собакой. Забавный
двор, полный старых машин, колёс, каких-то железяк. За забором – старая
железная дорога, поросшая бурьяном. Обходя этот двор наткнулся на какой-то
подпольный заводец, в нижнем этаже что-то гудело, а из чуть приоткрытого окна
несло жаром расплавленного пластика, в щель окна виделось мельканье усатого
мужика в спецовке. Как он там выживал, в этом аду? Принюхался, пригрелся,
должно быть.
Об окнах –
смешная особенность – они открываются наружу всей фрамугой, будучи
зафиксированы на шарнире в основании окна. Окрыть больше чем на десять сантиметров не получается. Зато точно
через окно воры залезть не смогут.
Рядом с
заводиком, в том же здании – ресторан, название арабской вязью по словенски –
Ходжа Насреддин. Удивился. Подумал – надо бы зайти, узнать, что дают, но
побоялся опоздать на встречу у фуникулёра. Вообще-то на гору можно подняться
пешочком, без фуникулёра, особенно, когда обходишь гору с юга, где она довольно
полога. Да и не гора это вовсе, так, что-то вроде Машука в Пятигорске. Но в
отличие от Пятигорска, на горе Любляны – старинный замок-музей, с
магазинчиками, ресторанами, выставочными залами и залами для конференций. Самое
туристическое место столицы Словении. Если бы я решил пройти напрямки в замок,
это заняло бы у меня минут двадцать, не больше. Но мне хотелось обойти гору и
заодно посмотреть на районы, лежащие о отдалении от туристических мест. Вот я и
шёл широким кругом. Заглянул в большой супермаркет, по виду очень похожий на
наш IGA, надо же и прицениться. На одном довольно
официальном сайте я нашёл прелюбопытнейшую информацию о Словении, вот,
пожалуйста: http://www.oecdbetterlifeindex.org/ru/countries/slovenia-ru/, даже по-русски, вот мне и захотелось
узнать, что можно купить за 25 000 американских доллариев в год. Цены все очень
похожие, только в евро, прикольно. Даже интересно, как здесь выживает средний
класс? Может поэтому в жилых районах лица у людей далеко не праздничные.
Сколько не улыбайся – в ответ улыбки не получишь, а в морду получить – легко,
если будешь щериться, капиталист проклятый. На стенах не редкость надписи типа
«Души гниду капитализма!». Вообще интересно читать, что пишут на стенах в
разных странах, но это – отдельная тема с продолжением.
Иду я вдоль
канала заросшего густым кустарником, вижу – бежит мне навстречу местный
спортсмен. Я глянул в сторону, ну, просто так, глянул и глянул, а где же
спортсмен? Интересно, куда он исчез? Иду дальше – вот он, в кустах, писает.
Порядок, думаю, надо же ему где-то отлить. Глянул чуть дальше, за его затылок,
а там – вот это да: на канале плотинка, а к плотинке столько мусора пригнало –
метров десять-пятнадцать сплошная пёстрая масса всякой дряни. Если бы не
спортсмен, я бы и не заметил за зеленью.
А дальше опять
туристическая зона – причалы, кораблики для желающих прокатиться по Люблянице,
всё опять весело, пристойно, горделиво, мол, вот мы какие. Да уж, такие.
Нормальные, обыкновенные. Ладно,
последний эпизод из этого променада. Не мог не зайти в книжный магазин, в
букинист, я вообще препочитаю старую книгу. Захотелось глянуть одним глазком. Я
не собирался что-либо покупать. Зачем мне на словенском? Спросил из
любопытства, нет ли у них чего на других европейских языках. Есть, но мало. С
десяток книг на английском, пара десятков немецких книжек, но среди книг по
искусству нашлась одна книга по-русски, о Василии Поленове,
художнике-передвижнике, помните, «Московский дворик», «Заросший пруд», «Мечты».
Но -двадцать евро, высоко ценят нашу классическую живопись, приятно. Не купил,
разумеется.
С этим «не купил»
у меня связан ещё один эпизод. На этот раз я «не купил», примеряя босоножки.
Стало жарко, а мы с собой лёгкой обуви не взяли, прогноз был прохладный. Вот мы
и решили найти себе что-нибудь простенькое и недорогое. Рынок в Любляне
разделён на две части – овощи фрукты с одной стороны фонтанчиков, одежда и
обувь – с другой. Выбрали мы одну пару сандалий, попросили другую, примерили
третью, пригляделись к четвёртой, нам предложили пятую, нет, всё не то, не
чувствую я их на ноге, у меня вообще к обуви завышенные требования, потому что
хожу я много. Бегать не люблю, а ходить обожаю. И мне нравится, когда обувь не
мешает жить, а скорее наоборот. Ну и ладно, не нашли и не надо, спасибо,
говорим, в другой раз... по-английски, разумеется. Что тут началось! Старушка,
которая нас обслуживала, вдруг возмутилась: как это так, в другой раз! Я тут корячусь, на коленки перед ним
становлюсь, туфельки ему на ножку одеваю, бегаю, всё предлагаю, и то, и это, а он
мне говорит – в другой раз! Это всё коряво по-английски, а затем напористо,
крикливо по-словенски, явно приглашая принять участие в скандале соседей по
рынку, обращаясь уже не ко мне, а ко всему честному люду. Вот когда я
почувствовал себе настоящим буржуем-капиталистом, когда она стала кричать, что
она тут с пяти утра мается, мёрзнет, расставляет, обслуживает, а вот этот, ВОТ
ЭТОТ! НЕ ЖЕЛАЕТ КУПИТЬ НИ ОДНУ ИЗ ПОДАНЫХ ЕЮ ПАР ОБУВИ, ГРАЖДАНЕ МОИ ДОРОГИЕ!
ДА ГДЕ Ж ЭТО СЛЫХАНО! РАЗВЕ Ж МОЖНО ТАК ГЛУМИТЬСЯ НАД ПОЖИЛОЙ ЖЕНЩИНОЙ! ДА ЕСТЬ
ЛИ НА ЗЕМЛЕ СПРАВЕДЛИВОСТЬ! ВОТ ТАКИЕ ПРИЕЗЖАЮТ К НАМ, ПОЛЬЗУЮТСЯ НАМИ, А ПОТОМ
ЕЩЁ И ДЕНЕГ ПЛАТИТЬ НЕ ХОТЯТ!
Знаете,
словенский очень похож на русский, но даже без этой похожести мне стало ясно,
что лучше поскорее валить, пока не началось. Уж очень у них, похоже, накипело.
А чего? А я-то тут при чём? А знаете ещё, чужакам везде плохо, но местным –
хуже во сто раз! Сожалею...
Вот так я
прошёлся по столице Словении, вне туристической зоны, как мне нравится, чтобы
только посмотреть, чем живут простые люди. Конечно, моя мечта – невидимкой
проскользнуть в их жилища и поприсутствовать на их ужине, например, но так,
чтобы они вели себя, как привыкли, чтобы они действительно не видели меня, но
это, увы, из области фантастики.
