Мизантроп - 51

№51

Записки усталого человека

О чтении

Что ж это за напасть такая, что я всякую свободную минуту обязательно что-то читаю? Как если б у меня никаких других развлечений не было! Как если б у меня была зависимость от этого рода деятельности! Да я просто каторжник, приговорённый к пожизненному чтению.

Не то, чтобы я читал для удовольствия или для пользы. Иной раз приходится читать через силу, какое уж тут удовольствие. А какая польза от прочитываемого? Возможно я и становлюсь умнее (очень сомнительный тезис)... скажем... если бы я запоминал всё, что прочитываю, то можно было бы говорить об общей эрудиции. Можно было бы предположить во мне интересного собеседника. Так нет же – я нелюдим и вообще ... мизантроп.

Значит, ни пользы, ни удовольствия чтение мне не приносит. За каким же чёртом я читаю? Ведь на земле полным полно людей, которые не читают и не чувствуют себя ущербными. Они просто живут, дышат, кушают, встречаются с друзьями, говорят на разные насущные темы или просто трындят, смотрят телевизор и знают, что происходит в мире, ну... и всё. А что ещё?

Ещё путешествуют, занимаются разными интересными делами (хобби у них есть), мастерят воздушных змеев или собирают картины-головоломки из крошечных кусочков картона. Так может чтение для меня – хобби? Нет, те, что выпиливают лобзиком, получают удовольствие от процесса, а я, увы, нет. Можно в моём случае определить процесс чтения как некое физиологическое отправление. Постоянное и обязательное, как дыхание. Ведь мы дышим не для удовольствия? Просто иначе не получается.

Всё, хорош философствовать. Давай лучше по-порядку, что сейчас читается? Тогда и будет понятно, что у тебя за физиология такая.

Итак... чисто физиологическое чтиво – туалетная книжка Passion, Betrayal And Killer Highlights by Kyra Davis. Страничка с утра, страничка днём, страничка на ночь. Такой прозрачный детективчик без претензий. Откуда у нас эта книжка? Кажется из ящика перед Second cap. Забавно, что следствие ведёт Анатоль, из русских евреев. Не утомляет.

А есть другой детектив, который грузит конкретно, но оторваться невозможно: «Возвращение танцмейстера» Хеннинга Манкелля. Бывает же дар у человека просто рассказывать без всяких там извращений. Но рассказывает он о таких извращениях, что только держись. Прикольно полюбопытствовать и узнать, прочитав в Википедии, что женат он был на дочери Бергмана, что последнее время жил в Мозамбике, что, увы, умер в прошлом году шестидесяти семи лет от роду при довольно загадочных обстоятельствах.

Читаю на сон грядущий «Крещёного китайца» Андрея Белого, подарок редактора, спасибочки. Великолепная поэтическая проза. Изыск 1921 года. У меня – репринтное издание по изданию 1927 года в «Никитинских субботниках». Не читали? Рекомендую. Восторг. Всё равно, что потеть в сауне.

А тут ещё в гости приходила Учёная Дама, так я вытащил для неё роман Рока Карье La guerre,  yes, sir! И долго искал в своих архивных завалах « Книготорговца» Бессета, нашёл «Сотрапезницу», подумал, надо бы подчитать ещё из этого автора, например, Les Anthropoïdes, говорят – шедевр. Удивительно, но на Википедии нет странички Бессета по-русски. Заняться, может.

Вот так и получается, что книги сами приходят в дом и требуют, чтобы к ним отнеслись с должным вниманием. Но знаете, есть люди, которые читают в разы больше, чем я. Всё дело в скорости чтения и основательности оного, но это – отдельная тема.

Азиатская радость

(продолжение, начало №№ 41-44 и обложка41-50)

Воспоминание о Третьем

(проза)

- Скажите, Месьё, Вы действительно думаете, что Сальери имел право умертвить Моцарта?

- Право? Конечно, право, он был просто обязан, как Пушкин говорит: «призван, чтоб его остановить...» Иначе не было бы легенды. Между прочим, не было бы и того Моцарта, того, загадочная смерть которого, сколько и как её не объясняй, привлекла к нему гораздо более пристальное внимание. Умри он в старости, одряхлевший от написания ещё трёх десятков опер, множества концертов и т.д., он был бы знаменит, как Гайдн. Вы знаете, чем знаменит Гайдн?

- Составом оркестра...

- На самом деле он был великий новатор, ввёл в придворный оркестр духовые инструменты и литавры. Придворные зажимали уши и плевались, но, хвала императору, вскоре привыкли и даже хвалили. Он довёл до ума симфоническую форму, сочинил их более ста! Вообще по большому счёту был Гений,  только другой, совсем другой, Гений-теоретик, чья практика являлась лишь иллюстрацией его озарений.

- Иными словами, чтобы придать особого блеска своей славе, ему не хватило только умереть пораньше да позагадочней?

- Очень близко, месьё, очень близко. Чувство жалости, любопытства, «а что было бы потом? Если бы он не умер? Чем бы ещё удивил?», всё это очень понятно и очень по-человечески. Так же по-человечески понятна эта жгучая зависть к человеку гениальному, который оставил по себе неизъяснимую загадку. Мне кажется, Сальери потом и сам понял, что, отравив Моцарта, придал его Гению особую пикантность, которая потрясает, и завораживает, и заставляет задуматься, и зажмурить набегающую слезу «ах, каким молодым он умер!»...

- Конечно, останься он при дворе...

- И получи свободу творчества...

- Сколько людей на этом сломалось...

- И сколько сломается ещё...

Слава Богу, нам это не грозит. Мы живём трудно и хорошо. Мы пОтом и кровью добываем себе на хлеб насущный, а то, что веселы и беспечны, так это только способ выжить. Что если в нашей ситуации, мы стали бы относиться с притязанием к своему творчеству? Это была бы непоправимая ошибка. Неужели мы могли бы навязывать другим свои вирши, своё понимание поэзии («и Театра...» подхватывает месьё Третий)...

Особенно мы сошлись с месьё Третьим, когда месьё Второй отлучился на два года в армию. Третий закосил и спрятался в психушку, взял академ, а когда его вытурили с благодарностью из психушки, а годовой академ ещё не исчерпал себя, Третий сделался актёром театра-студии «Синтез», где изображал из себя то Федота-стрельца, то героя-любовника, тем самым на два часа продлевая ежевечерне ситуации «выбора», «кем быть? Каким быть?», навязывая их курортному зрителю. На сцене ему было легче, чем в жизни. Подобные мучительные ситуации разрешались вначале драматургом, потом режиссёром; всё равно приходилось ломать себя, но ради Искусства! Да, это был компромисс достойный Третьего. Он отказывался от звания Поэта и сам себя отлучал от поэзогруппы. Диктат Театра казался ему мягче диктата Поэзии. Он охотнее подчинялся условностям театральной игры. Его актёрство я воспринимал, как личную трагедию. Он стал ещё недосягаемей.

По старшинству, вероятно, я первым закончил институт (мы начинали одновременно) и, оказавшись на вольных хлебах, начал прокладывать новые пути для поэзогруппы (или шёл вослед Третьему?). До сих пор мы работали бескорыстно, живя на стипендию и родительские пособия. Забота о пропитании была химерична, как, впрочем, и любая другая в то беззаботное время. Ради денег отдать себя на заклание Педагогике? Увольте. Оскорблённые родители, а они обожают оскорбляться, не только мои (ещё бы, педагоги с тридцатилетним стажем, можно без ехидства сказать – педагоги по призванию, сапожники без сапог?), отказались кормить тунеядца, который не хочет вернуть родному государству деньги знаниями и любовью к детишкам, жаждущим моих уроков русского, французского, немецкого, литератур, русской, советской и зарубежных, рисования и черчения – это ж какой простор для творчества! – согласно диплому. И всё это я мог преподавать одновременно и хоть круглосуточно – как можно отказываться от такой возможности и ради чего?! Вбил себе в голову какую-то чертовщину... и понеслось вдохновенное оратоство. Родительское негодование всегда искренне. В мои годы они давали по восемь уроков ежедневно и поехали по распределению в Таджикистан, поднимать культурную целину! Довольно. Я, только не смейтесь, тоже ушёл в театр, в плохонький подвальчик В.Собчака, но играл на его чёрной сцене мало, а больше переводил книги для Патрона (Рутберг, фамилия Патрона, Илюша), руководителя мастерской, где Собчак учился и чем козырял. Переводил книги по пантомиме и театральной пластике, изредка – пьесы, в основном Гельдерода, со множеством старофламандских вкраплений, кои брал приступом вдохновенно, не имея соответсвующих словарей. Платили мне рубль за печатную страничку, грабили, понимал, но выхода не было, работал и зарабатывал – ха!

Итак, мы с Третьим работали в конкурирующих труппах. Актёры мигрировали из театра в театр и все знали по всех. Но то, что мы с Третьим тайком от всех, даже от месьё Сержа! (потом он дознался, но только потом!) тайком не только потому, что мы из разных «контор», но и потому, что жила, на которую мы напали, была не слишком богата, короче, мы с Третьим выступали по санаторским клубам с чтением стихов.

Кто я?

Кто я?

Продолжим нашу игру с Н.З. Вот фрагмент нашей переписки. Заметьте, как мы уважительны друг к другу, просто прелесть!

Здравствуйте, уважаемый Феликс.

Автор виршей про трех девочек и великана - американский поэт Уоллес Стивенс (Wallace Stevens). Стихотворение называется “Заговор против великана” (The Plot Against the Giant). Согласна с Вами, что господин Майский перевел его весьма доходчиво и интересно (и вольно), тогда как перевод Григория Кружкова очень близок к оригиналу.

Признаюсь, что на этот раз загадка была гораздо труднее предыдущих. И спасибо Вам за нее! 

Всего доброго,

Н.З.

Просто не знаю, что и сказать. Всё точно. Постараюсь вставить Ваш ответ в ближайший номер. Интересно всё же, чем Вы занимаетесь в жизни, кто Вы по профессии? Впрочем, Ваше инкогнито очаровательно.

Всего доброго, до новых загадок

Ф.

А вот и новая загадка, новый автор, биография которого наводит на размышления. Можно быть богатым, а можно быть аристократом. Но лучше, конечно, быть богатым аристократом. Чем не цель в жизни? Особенно, если в понятие аристократии вкладываешь толику от аристократии духа, т.е. всё же труженика, а не пустого прожигателя жизни. В конечном итоге станешь классиком, пусть скандально известным, какая разница?

И вот наш автор. Он родился в достатке. Он был желанным ребёнком, ещё и потому что два других, бывших перед ним умерли в раннем возрасте. Он рос, учился среди настоящих богачей и хотел бы не замечать разницы в происхождении, да не мог.

Интересно, что толкало (а наверно и до сих пор толкает) людей в армию? Мне это как-то трудно представить. Понятно, когда тебя обязывают и у тебя нет выбора. Но идти добровольно, служить и выслуживаться до заметного чина – увольте. Наш герой сделал блистательную карьеру в армии (другими словами – хорошо устроился), став адьютантом при генерале. Всего за пару лет. Потом образумился и демобилизовался.

Да таких историй – пруд пруди! Из грязи в князи, после лет непризнания – вдруг, успех! А вот дальше, дальше... как он стал аристократом, какую-такую аристократическую жизнь вёл он в эпоху, когда аристократия, как каста, уже отживала своё?

Пора остановиться. Иначе будет уже слишком легко угадать, о ком идёт речь. Но мне кажется, что моей уважаемой читательнице это – на один зубок.

На всякий случай, если кто другой решится написать мне:

 felixmisanthrope@gmail.com

Бывает Эдит Пьяф, а бывает и Псой-Короленко

Non, riende rien, non, je ne regrette rien…

Засыпая, я ещё складывал : нет, ничего, нет, мне не жаль ничего, не добро и не зло, было всё, было всё да прошло.

Потом провалился в темноту. В темноте светилось лицо Псоя, оно было бледно, борода окончательно растрепалась, похоже, он был нездоров, отчего-то сильно нервничал, суетился. Я ещё подумал, что пиджак ему маловат, что выглядит он в нём, как подстреленный, что в этом пиждаке есть какая-то несостоятельная подростковость. Правую ногу трясло, то ли нервы, то ли лихорадка. Но, может быть, это часть имиджа? Может, так задумано? Чтобы эпатировать? Или вызвать жалость? Чтобы потом сказать, плевал я на вашу жалость?

Представьте себе, сочиняете вы стишки и поёте их на аудитории. Стишки ёрнические, без претензий на особенность, а просто позубоскалить на злобу дня. Обериуты подняли бы его на щит, он был бы своим в их среде. Что-то вроде:

увы стоял плачевный стул

на стуле том сидел аул

на нем сидел большой больной

сидел к живущему спиной

он видел речку и леса

где мчится стертая лиса

где водит курицу червяк

венок звонок и краковяк

сидит больной скребет усы

желает соли колбасы

желает щеток и ковров

он кисел хмур и нездоров

Вы выходите на сцену, пробуете, как звучит ваше электрическое пианинко, ваш гнусавый атрибут, который будет подвякивать, заполнять пустоты, поддерживать ритм. Надо, чтоб не фонило. Хорошо бы найти золотую середину между ним и микрофоном. Всё как-то фуфлово, всё не так, всё же хотелось бы бОльшего. Но, таков удел, такая ваша ниша, зато – ваша и ничья больше. Чёрт возьми, почему нет публики? Агенты у меня – все раздолбаи, но – других нет. Где я вообще?

Вы убегаете со сцены, вы заставляете себя ждать, потом понимаете, что дольше тянуть нельзя, народ ещё ждёт, ещё болтают друг с другом знакомые, но могут и уйти, могут потребовать «взад грошики», хуже, могут не купить диски, ах, зачем я со всем этим связался. А вот связался, теперь уже не выпутаться, не выйти из имиджа. Или, может, выйти?

Ладно, сейчас не до философии. Надо идти, впахивать, потеть, терять голос и разум. Господи, ты какой? А я-то сам чей? Того или этого? Прямо ум за разум! Иди, импровизатор, улыбайся, неси околесицу, пой!

И вот он впрыгивает на сцену, вот он опять трогает глянцевые пластиковые клавишки. И принимается шутить, забавлять и забавляться. Думаете, просто? Вот так вышел и начал шутить? Нет, тут нужен разгон, нужен резонанс, ответ, а какой может быть от от двадцати восьми человек? Издевательство просто. Ну, держитесь, парии.

I’m Bataille, you’re Lacan, let’s go quickly dance the cancan

Конечно, они все должны здесь понимать по-английски.  Вот я и обкатаю часть моих английских песенок. Ой, чёй-то они тавой. Не просекают! Не отвечают, вот, б... Надо спасаться. Надо их потрясти широтой диапазона.

А вот извольте-ка посмотреть на этот остров,
остров, где все у нас есть:
и лавровый лист, и Георгиевский крест,
и коралловая роща, и нефритовый пест,
и скрипка Страдивари, и клавиши Баха,
и трубка Магритта, и шапка Мономаха,
и счетчики Гейгера, и четочки Альцгеймера,
и локоны Эйнштейна, и тапки Витгенштейна,
и маятник Фуко, и сам Фуко,
и другой Фуко, и Умберто Эко,
и ботинки Ecco, и продукты эко,
и курочка El Pollo Loco,
и стерилизованное молоко, и натуральное молоко,
натуральные кудри, и места чтобы пудрить,
и места, которые можно промывать,
и места которые можно клевать,
и Басе, и то да се, и все-все-все!
и это еще не все…

Интересно, понятно ли хоть часть из того, о чём здесь поётся. Понятен ли срез, видно ли, насколько мощно срезано, насколько глубоко? Легко ли плавается в мировой культуре? Знаете, в океане есть и не один остров мусора. Все эти пластиковые мерзости сбиваются в кучу и дрейфуют. А кучи – на десятки квадратных километров! О! спою-ка я лимерики. ААВВА.

Как бы мне не перепутать тексты. Но вот:

Безупречный старик из Кале
Гарцевал на буланом осле.
Но ушей его форма
Оскорбляла бесспорно
Тонкий вкус старика из Кале.
Элегантная леди из Ланса
Не сумела прервать реверанса
И, вертясь, как юла,
Под землю ушла,
Опечалив всех жителей Ланса.
Престарелая мисс из Боливии
С каждым днем все была молчаливее.
На вопрос: «Вы немая?»
Отвечала: «Не знаю!»
Та угрюмая мисс из Боливии.

Ну, вот, так и знал, что перепутаю. Отличная форма эти лимерики, но так легко путаются.

К чёртовой матери. Стану петь себе и станет мне спокойней на душе. Или лучше спеть то, что они уже наверняка знают? Это их разогреет? Ну-ка я попробую...

Я тебя на трогаю и ты меняне трогай...

Абзац, овация! Продолжим...

Уж лучше план плохой, чемникакого...

Рукоплещут! Работает! А ну ещё...

За что убили Пушкина влесу?...

Греет, греет, разогреет, будет мне успех огромный, если только тёлки томной получу хоть вздох

Левый Леви или Левин, Будапешт или Коломна, если только с тёлкой томной будет грейт алох!

Те же то же и к тому же если б был я помоложе, то наверно был бы строже к выбору эгентш.

Но возможно невозможно,  чтобы был с такою рожей привлекательный и тоже гранд интеллигент, о азохен вейн!

Это уже я стал резонировать. Чтобы перестать, решил оглядеться. О какой это томной тёлке он мне напел? Смотрю налево: обалденный, чисто мефистофельский профиль! Так и просится в блокнотик, а вот и зарисуем...

Смотрю направо: батюшки, да кто это? Не может быть? Неужто? Во-о-от это встреча. Похож! Чертовски похож. Нет, я обязательно должен сделать такое двойное фото. Вот кончится концерт и запечатлею. Спрошу, ну, где кто?

Нет, не зря я сюда притащился. Столько удовольствия за какой-то четвертак. Так просто «мамочки мои!»