Содержание №№ 41-50
Так-так. Что это
мы тут напортачили в последних десяти номерах. Давайте по порядку. В сорок
первом номере мы начали публиковать замечательную повесть Азиатская Радость. Она была написана в ответ на сборник стихов С.Ч.
Европейская Тоска. Разумеется, в этой
повести полным полно стихов, можно даже сказать, что это повесть в стихах. Мы
бодро публиковали эту повесть три номера подряд, а потом отвлеклись, сбились,
забыли. Спохватились только сейчас, в этом номере-обложке, но торжественно
обещаем... перед лицом наших товарищей.
Самая стабильная
рубрика – Записки усталого человека. Оно и понятно. Усталость – неотъемлемая
часть моего бытия. Я устаю буквально от всего: от встреч с людями разного сорта
(41), от всякого рода левых знаний (42), от преподавания (43), от путешествий
(44), от чтения (46, 48), от собственных фантазий (49) и даже от подарков (50).
В этом обложечном номере я опять устаю от чтения, прямо напасть.
Очень меня радуют
Размышлизмы от Второго. Это своего
рода поэтическое кредо поэзогруппы Cum Grano Salis: «Убей в себе
читателя» и «Я – Гений!) (41), «Свобода бывает только неожиданной» (45),
«Единственная достойная цель жизни – ежедневный стакан сока!» (49). Второй
иногда балует нас стишком (45) или хохмочками в стиле :
Месьё – О Гелле
не упоминайте всуе. Она свята.
Я (Второй) – Ну
да, всё, что связано с психикой свято.
Месьё – Она,
кажется, более связана с физиологией.
А то ещё:
Месьё (доставая
этюдник, чтобы использовать его как чайный столик для сервировки на балконе)
- Надо же его
обновить. А то ведь зачахнет, до свадьбы не доживёт.
Я – Предлагаю
скрестить его с моей безутешной женщиной, которая вот уже два года пылится на
шкафу.
Что ж поделать,
особое чувство юмора, не всегда доступное простому смертному. Будем считать,
что это моё признание в любви. Как говорил в своё время Миша Фрумкин: «
Целовать не буду, мы – поэты, а не...». Кстати, о Фрумкине. В этих десяти
номерах он появлялся многожды, потому что рассказ его Мы говорили о жизни оказался слишком длинен для наших страничек.
Вот и получилось, что прочитать его до конца (46-49) мог только наш постоянный
читатель. Который не забывает отрезать и складывать, чтобы потом подшить и
получить «увесиситый подарок» себе любимому.
Кстати и о наших
любезных читателях, с которыми мы заигрываем. Я имею ввиду новую рубрику-игру Кто я?. Мы загадываем – читатель
отгадывает. Вернее, отгадывает только одна читательница, Н.З. Увы, как
говорится, и ах! Мы загадали Джека Лондона – она отгадала. Мы изощрились, как
нам показалось, но она и Марка Твена отгадала. Теперь мы ждём от неё отгадки на
стихотворную загадку. Собственно, догадаться не сложно. Достаточно припомнить,
кого переводил Майский (41) – и ответ в кармане. Ну, у кого сохранился № 41? В
противном случае – продолжение следует.
Майский – это
фигура. Это легенда поэзогруппы. Он порой бывает круче Третьего. Он обещает,
божится, клянётся. Скоро. Очень скоро он пришлёт новые материалы. Мы тешим себя
надеждой. А пока – вот в № 50 его перевод стишка замечательного английского
автора... ах, да, это же пока секрет. Дорогой Майский, не томите, присылайте
чего свеженькое, оченно просим.
А вот и Третий.
Он сподобился на венок сонетов, но мы начали было его публиковать (45), да
усомнились, а надо ли? Слабоват веночек и по форме и по содержанию. Конечно,
один из принципов поэзогруппы «всё берём, даже рваное», но всему есть предел.
Однако, жаль. Я ему ответный веночек приготовил. Но опять же – места маловато,
а публиковать по сонету – тринадцать номеров... ладно, подумаем.
От поэзогруппы –
драматическое действие Адмет и Геракл
в духе театра абсурда. Было стихотворно и весело (42-43). Надо будет
продолжить. Душевное начинание.
В № 44
опубликовал я рассказку, смысл которой поймёт только тот, кто читал роман Анн
Эбер Камураска. В № 45 – другая
рассказка – о Вассилии, персонаж не из самых выдуманных, который возрождается
на праздник мёртвых и тогда же опять умирает. В №№ 47-48 я сподобился на
перевод заключительной главы романа Жозефа Прово Дом на склоне. И, наконец, в № 50 – Жерар Бессет как зеркало
«тихой» революции – мой вклад в русификацию квебекского литературоведения.
Все, кажется,
ничего не упустил. А упустил – и Бог с этим со всем. Надо глядеть вперёд. Надо
жить. И жить по возможности весело.
АНТИкафе
- Тапочки не
забудьте, - напутствовали нас приятели, когда мы совсем уже собрались пойти
взглянуть на это самое антикафе.
Морозно в
Монреале в январе. Пройти от метро до Сент-Катрин всего-то полтора квартала, а
за уши щиплет и дыхание перехватывает. Договорились, что никто никого не ждёт,
встречаемся на месте, 294, второй этаж.
Действительно,
никакой вывески. Так, мелом нацарапано «АнтиКафе» и всё. Ладно. Звони, а то
правда – слишком уж холодно.
Нажали кнопку,
ждём. Вдруг включается фонарик прямо нам в лицо. Я даже подумал, что нас
сфотографировали, что не так глупо. Мало ли кто звонит. Ответный зуммер, дверь
открылось. Давай, проталкивайся.
Довольно крутая
лестница, ступеней шестнадцать, разворот на лестничном пролёте, дверь в
квартиру. Прикольное ощущение, что ты действительно вваливаешься в чей-то дом.
Когда-то, уже
очень давно, я написал рассказку, которую назвал «À louer». Мне тогда представилось, что можно жить и за это получать денежку.
Снимаешь бутик с большой витриной где-нибудь в старом городе, где полно зевак.
Называешь свою антрепризу «Театр Себя» и живёшь в своё удовольствие, пока
остальные на тебя пялятся. Вешаешь на люстру микрофон и выводишь говорильники
на улицу – пусть слушают, о чём мы судачим. Музыканты в метро кладут открытый
футляр, чтоб зеваки кидали туда копеечку. А мы попросим, чтобы нам воспоможение
клали в почтовый ящик. Нам же много не надо, только на хлебушек с маслицем да
на винцо с оливкой под брынзу.
Когда-то, ещё
давнее, был у меня брательник, который хипповал. Было у него много друзей,
таких же хипарей-бездельников. Сходились они на флэт, тусовались, баловались
кто чем, но и чаёк гоняли с сухариками.
Пришли мы в
антикафе, как на флэт. Встретила нас смуглая красотка, пригласила снять с себя
шкуры, сбросить копыта, вести себя приветливо. Показала: здесь – салон, тут –
кухня, там дальше по коридору – комнаты. То же и на этаже выше. Располагайтесь,
угощайтесь. Присмотритесь, если что понравится – можете купить, а так – будьте,
как дома. И фр-р-р – улетела птичкой.
На кухне, а куда
первым делом идёт бывший граждан России с претензией на интеллигентность?, так
вот, на кухне – типичный флэт – большой стол посредине, но без стульев, стол
уставлен чашками, блюдами с печеньками, бубликами, сушками, посудинками и
коробочками с чаем (всё простенько и бедненько, без изысков и разносолов, чем
богаты). Правда, можно попросить настоящий кофе, эспрессо или кафе-о-ле.
Большим кофейным комбайном заведует помолодевший Кисс, побрившийся и стриженый,
но типичный Кисс по манере улыбаться, усмехаясь да ухмыляясь.
Что ж, давайте
угощаться, а там посмотрим, что к чему.
В салоне толчея.
Молодые люди о чём-то разговаривают, но без апломба, в полголоса гудят. Сидят
группами по три, по четыре за столиками. Вдоль окон – насест – если хочешь ото
всех отвернуться и смотреть на морозный Монреаль. Одна стена занята книгами. Я,
разумеется, прилип. Занятно, что предлагают? Маркиза де Сада и Марка Твена,
Бальзака и какое-то бульварное чтиво. Всё это из букиниста, надо полагать. Есть
с десяток книг по-русски. Классика. Булгаков, Толстой, Достоевский и всякое
случайное, по мелочам.
В комнатах –
большой экран и диски с фильмами – усмотрись. В другой – настольные игры –
уиграйся. В третьей, самой дальней, - электрическое пианино, но полнооктавное,
если кто умеет лабать. Всюду висят
картины, офорты, рядом с каждым творение – цена. На входе в салон – две рамочки
– об авторах картин, их фотки, с достоинством.
Мы пришли в
правильное время. Дальняя комната оказалась свободной. Мы её и оккупировали.
Говорили по-русски, местные, кто заглядывал, ретировались, да ну их...
И что? Посидели,
чай-кофе похлебали, сушки пожевали, в игры поиграли, потрындели, так четыре
часа и пролетели. Вот ведь концепт какой: первый час – три доллария, второй,
третий, четвёртый – по два, итого – девять с носа, больше не берут, можешь
оставить чаевые, дёшево и сердито.
Можно
подключиться к интернету, можно познакомиться с кем-то, можно хоть весь день
просидеть в этих стенах, прислушиваясь, присматриваясь. При желании таких персонажей можно надёргать – просто
любо-дорого. Одного старикана в обвислой бородой видел. На нём свитер поверх
другого свитера и третий на поясе повязан, перетянут рукавами. Треники со
вздутыми коленками. Бомж бомжом, но смотрит с любопытством и не прочь потолковать
о том, о сём. Если с умом подойти – всю жизнь тебе вывернет, а ты диктофончик
включи, не будь дураком, вот романчик и накатаешь. Да... персонажи.
Антикафе, как
заказывали. Оказалось – идея не нова. Это только в Монреале она недавно, а так
– наследие хиппи – в Амстердаме, в Брюсселе, в Париже, в Лондоне, в Варшаве, в
Москве.
Азиатская радость
(продолжение,
начало №№ 41-44)
Воспоминание о Третьем
(проза)
Я заграбастал
звание Первого по старшинству. С.Ч. стал Вторым в силу экспансивности таланта.
Месьё вступил во владение последним из порядковых номеров поэзогруппы. Со временем
положение выравнялось, все получили равную долю мэтровитости и нумерацию ушла
под «спуд», обращение «Месьё» увенчало наше равенство и только Месьё сохранил
звание Третьего, склоняясь к анекдоту «третьим будешь?». Сколько раз он
отказывался быть Третьим! И мы с Ч. Вдвоём отдувались за всю поэзогруппу.
Сколько у него было предлогов, отговорок и сожалений по поводу невозможности
ему быть Третьим (именно: треть –им, т.е. нам!).
В конце концов он
добился, что нарицательное Третий заменило ему имя собственное. Для памяти
напишу полностью: Игорь Викторович Гадзиев, чтобы случайный читатель не мучался, кто такой Третий? Ах, Гадзиев! Тот
самый! Совершенно верно, тот самый. Скажу ещё. Когда говорилось об
отсутствующем, то к званию Месьё обычно добавлялось Серж или Третий. Если
говорилось просто Месьё, значит, речь шла обо мне. Таким образом путаница
устранялась. Посторонние недоумевали, но что удивительного в нашем вежливом
обращении друг к другу: «Месьё, Вы...»,
помните, как Мэтр Мэтру.
Ах, я – мастер
предисловий. Всё, что ни напишу, больше смахивает на предисловие. Когда же к
делу? Как будто только готовишься жить, а по-настоящему – когда-нибудь потом.
Согласен, не ново. «А что ново?» - спросил бы Третий, большой любитель
риторических вопросов и каверзных, в обход, ответов.
Месьё Третий из
всех нас – самый философ. Размышлять вслух так же свойственно ему, как просто
размышлять. Если вдруг ему приходится загонять свой монолог внутрь, на письме,
например, то и тогда его фраза не утрачивает разговорности. Читать его трудно,
а слушать – приятно. И смотреть приятно, и сопровождать в длительных прогулках
вокруг Машука или просто по городу, и сидеть с ним рядом в электричке, и дома,
за чаем. Сейчас, чёрт возьми! Я его уже сто лет не видел. Говорят оброс бородой
и стал похож на монаршего наследника. Но я-то его помню гладко выбритым или с
лёгкой русой щетинкой. Он вообще рус, как осетин. В доказательство своего
происходения он декламирует: «Аш быро хбаро бюрократисм» («я волком бы выгрыз
бюроклатизм»), якобы по-осетински, но действительно с очень характерной
инто-Нацией и свойственным горным людям придыханием, похожим на камнепад. Он
любит поговорить о происхождении арийских народов из осетинского корня; они и в
этой области были первее первых. А язык славян – варваризированный осетинский.
Слушать его – удовольствие ещё и потому, что осетинская энциклопедия его знаний
облекается в разговоре в разветвлённую систему недомолвок и умолчаний,
подтверждаемых жестикуляцией и выразительным мычанием – повод вставить словечко
и снова слушать и слышать, как меняется русло его мыслей, как поток подтачивает
один берег, делая его всё обрывистей, и одновременно ласкает другой, пологий,
песчанный, идеальный пляж привычных формулировок и общих мест. С одной
стороны... с другой стороны... Похоже, я увяз в его песочке.
Нам приятно
вспоминать о Третьем, такой он весёлый и лучезарный, и, вспоминая, мы не часто
задумываемся о том, что ему пришлось хлебнуть горюшка поболее остальных. Нам
радостно вспоминать о нём. Мы помним его улыбающимся, раздающим комплименты. Он
входил, размахивая руками (он всегда приходил с пустыми руками), широко
вышагивал по комнатам, трогал книги и оставлял их где попало, раскачивался на
стуле и однажды сломал-таки чудесное пластиковое кресло, красное, пружинистое,
как кресло-качалка, изящно изогнутое, некогда украденное из какой-то приморской
кафе-терраски. Третий не ведал чувства времени и, казалось, совершенно не
утомлялся нашим полусонным обществом. Ближе к утру спохватывался: что же вы не
сказали!
Над Третим подшучивали.
В каком- то смысле он играл роль козла отпущения – le bouc émissaire – лё бу-Комиссар, как его окрестили после виноградников, где ему довелось
комиссарить во время «третьего трудового» семестра. Его прочили причиной
провала любого начинания поэзогруппы. Но и любили. И даже обожествляли Третьего
за иной склад мышления, отличный от нашего с Месьё Сержем.
У Третьего были
принципы (так и тянет уйти в прошедшее время, как будто теперь его принципы
улетучились!), а мы провозглашали весёлую беспринципность: всё всё равно.
Третий, испытав на своей шкуре, что такое психушка, пусть только «санаторное»
отделение, твёрдо знал, что наплевать на жизнь можно, а вот снести плевочки от
жизни – задача на грани безумия. Конечно, он был совсем другой. Нет, не тот
Другой из пьесы Борхерта, но то, что безропотно подчинялось нашему воображению,
подчиняло его особой физической реальностью. Нам нравился МакМёрфи из
кукушкиного гнезда, Третий всячески избегал своего соседа по койке; мы
эстетствовали, смакуя ситуации из Сартра и Камю, Третьего угнетала сама мысль
попасть в подобные ситуации. И, как следствие, он имел постоянный контакт с
пьяницами, изнасилованными бабами, утопленниками, которым, как известно, везёт
на таких, как наш Третий, шизофрениками, баптистами, адвентистами во все семь
дней недели. И так далее, и тому подобное, всех мастей и раскрасок.
Ему постоянно
приходилось выбирать и не умозрительно, а здесь и сейчас. Простейший пример:
пьяница лежит в грязи и, еле ворочая языком, называет адрес и просит помочь
дойти до дома. Пьяница, дотронуться до которого стоит душевных усилий. Но вдруг
он не пьяница? Вдруг у него сердечный приступ? А если всё-таки пьяница, что
ждёт его там, у порога его квартиры? Какая и с кем встреча? Может быть, он отец
четырёх дочерей, одна из которых – Судьба (кроме Веры, Надежды и Любви), а
может тебя встретит полупьяный сын, который послал отца за выпивкой, а отец
выпивку-то и не донёс. Так сынок пырнёт тебя ножом и спихнёт с лестницы.
Связись с такой подозрительной личностью – по судам затаскают. Выбор в
конкретной ситуации – пройти мимо или пойти вослед законам человечности, иными
словами, избежать неприятностей или на деле доказать (кому?), что не всё всё
равно...
Пустяк, из
которого формируется принцип. А над принципами смеются. Взахлёб.
Характерен
фрагмент из письма Месьё Сержа. Простите, Месьё, что цитирую без вашего
согласия. По сути – та же ситуация:
... Недавно я шёл из института домой. Шёл
раздражённо, как часто. Издали увидел старушонку, примостившуюся на заборчике,
как раз вдоль моего пути. При виде её что-то внутреннее мне сказало: ну, вот.
Сейчас опять будут приставать...
Да, Месьё, поэт может пророчить и вне
эквисистемных резонансов. Я был уже готов к ОТКАЗУ. И когда я проходил мимо,
слабенький голос действительно пискнул: Можно вас на минуточку! Он был такой
слабенький, этот голос, что я сделал вид, будто его не услышал – ибо я
действительно вполне мог не услышать его (...) Конечно, рационально я могу себя
оправдать, сказав, что 1. Денег у меня не было ни копейки (поэтическая привычка),
2. Я устал. 3. Я был раздражён. 4. Я слишком молод для милосердия. 5. Мне было
безразлично (пятая причина, по сути, (!) сделалась в данном случае первой. И
вот я спрашиваю Вас: чем я хуже падшего героя Камю?...
Так вот Третий
(смейтесь-смейтесь!) поднял Пьяницу из грязи и отвёл домой. Прислонил к стенке
и позвонил. И ушёл. У него своя судьба, но... «На выступление я уже безнадёжно
опаздывал и поэтому не пришёл...». А мы полчаса не начинали выступление, ожидая
Вашего прихода!
Он был достаточно
далёк от искусства, чтобы иметь свои принципы. Но он был внутри поэзогруппы и
до поры не отказывался от роли со-Творца. Просто принципы уводили его от
искусства в философию, которую он тащил, втаскивал в искусство. Искусство
тяжелело и отказывалось парить. Он редко присоединялся к нашим пятиминутным
поэтическим медитациям: тема, написанная на клочке бумажки, извлечённая из
шляпы, ходившей между нас, редко вдохновляла его. У него не было навыка
стихосложения и его фантазия ограничивалась жизненным опытом. Обычно, пока мы
изощрялись в пятиминутных стишках, он сидел в сторонке и пощипывал гитарку. Его
любимой присказкой было: Нет, что ни говорите, а Владимир Семёнович – это
Владимир Семёнович.
Здесь будет
уместно привести одно из его стихотворений, просто как доказательство его
несомненной, но затаённой поэтичности.
Я шёл под грохот грома,
Я шёл под грома рокот.
И в слюдяных оконцах
Я узнавал знакомых.
Они, меня не видя,
Мне помешать не смели.
Я шёл под шёпот грома
К моей великой цели.
Его машинописные
страницы пестрят примечаниями, сделанными от руки. Примечания в духе Хармса: Безобразие (примитивное). Фрагменты.
Просто...
Возможно, это
названия стихов, но вернее всего – здоровая самокритика. Но мы такой
самокритики не принимали. Четверостишие, озаглавленное Просто, мы сделали нашим девизом. Да и как можно устоять перед
таким поэтическим натиском?
Я живу на луне.
Я стою на столе.
Я слона потерял.
Я король и вассал.
Это «вассал»
восхитительно трансформировалось в противоположности типа: воссал – всосал;
потеря слона достойна звания магараджи; стояние на столе – чем не
сюрреалистический бунт? А уж житие на луне – это личное дело каждого, тут мы не
вмешиваемся. Наших самых искренних похвал Третий не воспринимал, почему-то
обижался и замыкался в себе. Но потом, шедродуший, прощал нас, поднимал
примиренческий тост и пел песенки, сочинённые им на наши пятиминутки.
- Скажите, Месьё,
Вы действительно думаете, что Сальери имел право умертвить Моцарта?
(продолжение в
следующем номере)
Aucun commentaire:
Enregistrer un commentaire