Великий еврейский писатель
Сегодня я
проснулся необыкновенно светло. Просто оттого, что под утро мне снилась
великолепная местечковая фраза, и я вертел её по-всякому и всякий раз выходило
дивно и хорошо. Я проговаривал её мысленно слева направо и справа налево,
разбрасывал слова и снова собирал их в кучу; ах, какие смачные, какие новые,
свежие, какие удивительно красивые слова. Мне представлялась ярморочная
картинка с краснощёкими хохлушками в венках и лентах, пышнотелые, полногрудые,
с круглыми юбками, из-под которых лукаво выглядывали молодые пейсатые чертяки в
антрацитовых сюртуках и шляпах, в прозрачных очках, с блескучими влажными
угольками под самыми стёклышками. Мне приснился Гоголь; он бегал по ярмарке и
пугал всех копчёным свиным рылом и сам визжал от суеверного страха. Он бросил в
меня свиное рыло и крикнул: «Вот тебе первая премия!»
Я расхохотался
вместе с ним и проснулся в балаганном настроении. Мне захотелось на праздник, в
толчею, на карусели. Я бы слазил за хромовыми сапожками по смазанному смальцем
столбу на самую верхотуру и глянул бы
сверху на гоголевскую ярмарку. Интересно, ощущал ли Гоголь себя евреем?
Странно, почему мне хочется назвать его великим еврейским писателем. Живи он в
наше время, он наверняка бы проникся еврейским духом и, может быть, рванул бы
не в Европу, а вместе со мной в Палестину, поселился бы в библейских местах и
такое бы сочинил. А вместо подписи нарисовал бы собственный нос!
Он пишет мне из
России, спрашивает: «Какие перспективы для ничего не умеющего и не знающего иврит
человека?» А я ему в ответ: «Дорогой Николаша, здесь премии нашему
брату-писателю раздают, любят нас, как самих себя, спрашивают нас, что мы
думаем о нашем исходе-90 и ждут серьёзных проблемных статей на эту тему.
Вспоминаю, дорогуша, твою публицистику, твоё еврейское русофильство и думаю о
твоём вкладе в израильское общество».
В это самое утро
тысяча наших писателей подсело к столу, чтобы написать каждый по статейке. Им
всем приснилась фабула и концепция, они во всеоружии русского и, очевидно,
знают, чего хотят от жизни. А я с ума схожу от здешних камней и колючей
проволоки и не знаю, чем помочь Израилю. Я смотрю на алию 90, моих
потенциальных читателей, которым не было дело до моих изысков в России, и я
сомневаюсь, что они потратят лишний шекель, чтобы купить мою книжку. Их
стремление к определённости и привычка прижимистости делают моё существование
чистейшим абсурдом. У каждого выходца из Союза за плечами судьба, а не крылья.
Судьба, бодлеровская химера, гоголевский мешок с чёртом. Они с удовольствием
впрягутся и потащат израильский воз сена, жмурясь от привычной непосильности, и
будет всё, как было, «только лучше»!, радостно внушат они себе. Они будут
селиться колониями и научатся базарному ивриту, постепенно забывая свой
базарный русский. Их дети будут спрашивать о России, как некогда спрашивали о
Египте потомки сынов Иосифа, и сбудутся предсказания, реченные через пророков,
и двенадцать колен израилевых соберутся в земле обетованной, обещанной Богом
отцам Аврааму, Исааку и Иакову. И, не ведая того, будут исполнять евреи завет
Моисеев, без принуждения и без веры, и, собравшись все вместе, увидят конец
света, ибо народ жестоковыйный уже исполнил слова Моисеевы и уклонился от пути.
Вот я и
помрачнел, как Гоголь перед печкой, и куда делась моя утренняя светлость –
осталось только любование судьбой Гоголя да полузабытая фраза из развесёлого
сна. Экой я зануда! После стольких трагедий и катастроф спеть бы с ликованием «Хавену шалом алейхем!» и, вспоминая
еврейского Гоголя, воскликнуть: «Мне хорошо, я – сирота!», который обрёл,
наконец, свой «мутерланд» и теперь счастлив, счастлив, счастлив! Меня не станут
читать – что из того?! Я и в России жил впроголодь, зато теперь я среди своих.
Они не чувствуют моего сарказма – что за беда?! Пусть принимают всё за чистую
монету, за новенький пятишекелевик! Тысячу раз повторю благодарение за эти
камни и эту колючую проволоку. У каждого народа должны быть свои благодарные
нищие и пророки. Приезжайте, Николай Васильевич, побродяжим. Зачем Вам
петербургские насморки? Здесь для вашего хронического исключительная
климатическая благодать, а какие типажи, какие ноздрёвы, нахирманы! И слава
Создателю, что мы такие исключительные среди работяг и дельцов, живём, как
птицы небесные, за что и не любят нас, и преклоняются перед нами. Мы и нужны-то
для того лишь, чтобы напомнить соплеменникам: «Не хлебом единым...»
Этот рассказ был написан давно, я даже за него премию получил, от союза писателей и журналистов Израиля, премию Голды Мейер. Почему я решил его опубликовать здесь? Поди разбери, что это на меня нашло. Вообще в Мизантропе будет много такого, "памятного". Будем считать, что это я для памяти это всё делаю.
Гоголь и психоанализ (Страшная месть)
Насколько мне
известно, во времена Гоголя психоанализом и не пахло. Тем удивительнее звучат
диалоги героев его ранних повестей. Обратимся, например, к Страшной мести из Вечеров на
хуторе близ Диканьки. Вот разговор между мужем и женой:
- Снилось мне, чудно, право, и так живо, будто
наяву, снилось мне, что отец мой есть тот самый урод, которого мы видали у
есаула. Но прошу тебя, не верь сну. Каких глупостей не привидится!
На этом бы,
казалось бы, и остановиться, но рассказать очень хочется. Оно и понятно, зачин
уж больно многообещающ. Тем более, что урод, которого они видели – вот уж
действительно урод! Она, стало быть, продолжает. Муж даже спросить ни о чём не
успел.
- Будто я стояла перед ним, дрожала вся,
боялась, и от каждого слова его стонали мои жилы. Если бы ты слышал, что от
говорил...
Сказать так сразу
она не могла. Ей обязательно было, чтобы муж её о том спросил. Будто не сама
она ему стала рассказывать, а только уступая его настоянию. Само собой
разумеется, муж спрашивает:
- Что же он говорил, золотая моя Катерина?
- Говорил: ты посмотри на меня, Катерина, я хорош!
Люди напрасно говорят, что я дурен. Я буду тебе славным мужем. Посмотри, как я
поглядываю очами! Тут навёл он на меня огненные очи, я вскрикнула и
пробудилась.
Очуметь можно от таких откровений. Интересно, зачем она рассказала мужу
этот свой сон? Неужели только, чтобы поделиться, или чтобы самой отвязаться от
него, передать этот морок другому?
Странно, что муж воспринимает этот сон, как само собой разумеющееся.
Вероятно, случаев подобного инцеста было достаточно. Здесь, в наших Квебеках,
такого тоже вдосталь. Будет у нас ещё оказия поговорить о криминальном Квебеке.
Но сейчас нас интересует психологическая подоплека этого сна Катерины. Знающие
люди не дадут соврать: Гоголь не мог быть знаком с психоанализом, однако
патологическая картина передана полностью. Не на пустом месте возникло это
вторичное переживание. Очевидно, отец уже подкатывал к ней. Власть родительская
тогда была очень велика, поэтому слова мужа звучат откровенным вызовом:
- Сидит у меня на шее твой отец! Я до
сих пор разгадать его не могу. Много, верно, он грехов наделол в чужой земле. Что ж в самом деле за причина,
живёт около месяца и хоть бы раз развеселился, как добрый козак! Не захотел
выпить мёду! Слышишь, Катерина (...) горелки даже не пьёт! Экая пропасть! Мне
кажется, пани Катерина, что он и в господа Христа не верует! А! Как тебе
кажется?
Скачок от горелки до обвинения в неверии велик (а мы ради него и затеяли
весь этот сыр-бор), но не настолько несообразен, с точки зрения психоанализа.
Очевидно желание обвинить тестя не в посягательстве на жену, а в чём-то
совершенно отличном от проблем семейных, вывести, так сказать, конфликт за
рамки узко личной неприязни, чтобы получить поддержку общества. Он и апеллирует
к слуге, спрашивая, много ли тот мёда выпил, когда ходил за ним в погреб? И
тот, как всякий добрый козак, признаётся, что выпил малость, не мог не выпить,
потому как он – выражение общественного мнения, которое знает, что дОлжно
козаку, а чего – нет.
Поэтому совершенно оправданной выглядит их дуэль и только вмешательство
Катерины не позволяет им сразу расправиться друг с другом. Интересно, кто, кроме
специалистов, захотел бы продолжить этот разговор? Нет, надо вопрос поставить
ребром: кто захотел бы, скажем мягко, «перечитать» Страшную месть Гоголя и поспорить со мной. Разве это не
общечеловеческая черта – пытаться личный конфликт перевести в разряд
общественных? Чтобы руками общества разделаться с неприятелем, ну, или хотя бы
заручиться его поддержкой, когда будешь совершать «страшную месть».
Это я к вопросу о квебекских ценностях. Не есть ли это попытка найти козла
отпущения? В нашем лице...
Чужаки мы и есть чужаки.
Мессия
Жил некогда Праведный Жид со своей женой и дочерью. Молодой священник его
сосед, в молодую еврейку влюбился без памяти и не безответно. Так что евреечка
понесла от него. Дома их стояли совсем рядом и молодые люди могли видеться
довольно часто и даже разговаривать, не привлекая особого внимания. Когда же
молодка сообразила, что зачла, она поплакалась своему молодцу: я-де жду дитятко
и что же мне делать, если отец узнает - прибьёт.
Служитель церкви увещевал её так:
- Не бойся ничего, дочь моя, я помогу тебе. Если отец
твой и мать спросят, что случилось с тобой, дочь наша, тело твоё раздалось и,
похоже, ты в интересном положении - отвечай, не смутясь: ничего не знаю, я, как
была, девственна, так мужчины ещё не познала - я же позабочусь, чтобы они тебе
поверили.
Он прикинул и так и этак, как ему действовать и выдумал
вот какую чертовщину.
В ту же ночь под окнами спальни прекрасной еврейки
родителей он появился с длинной трубой. Ночь была тихая, звёздная. И средь этой
звёздной тиши он возгласил трубно:
- Слушайте, праведные перед Б-гом, внемлите и
возрадуйтесь духовно, ибо дочь ваша девственна - зачла сына и понесла того, кто
станет спасителем народа Израилева !
Сказав, потихонечку отвёл трубу от окна и замер,
прислушиваясь.
Еврей проснулся от этих речей, разбудил тотчас жену и
спросил у неё:
- Не слышала разве гласа небесногош
Сонная жена ответствовала:
- Нет !
А он ей:
- Помолимся, чтобы и ты удостоилась услышать ...
Пока они молились, священничек ловил каждое их слово.
Когда же достойная чета снова улеглась в кровать, он повторил свою речь,
прибавив ещё:
- Вы же должны блюсти свою дочь в почтении, заботясь о
дитяти, которого носит Непорочная. И когда выпростает, оставайтесь верными ей и
дитяти, которое есть Мессия, столь вами ожидаемый.
Благодетельные евреи уже не могли глаз сомкнуть от
восторга и радости этого двойного благовещения и чуть свет подступили к дочери,
чей живот заметно уже округлился.
Созерцая его, они вопрощали:
- Скажи нам, дочь наша, от кого ты беременна?
Она же отвечала, ничуть не смутясь, согласно инструкциям.
Родители не могли сдерживать долее своей радости и рассказали дочери о трубном
гласе Ангела. Не удержались они, чтобы не рассказать о том ближайшей родне, а
та разнесла весть по всему городу – а дело было в средневековом Вурмсте,
кажется, – что девственница родит
Мессию.
Когда пришло время девице рожать, толпы евреев сдвинулись
к её дому, любопытствующие взглянуть на того, кого они так долго ждали.
Но Б-г обратил в прах и посмешище их тщетные ожидания,
обратил в траур их ликование, и чаяния обратил в стыд.
Тем же, чьи отцы со времён Ирода относились с презрением
к рождению сына Б-жьего, Спасителя, Он даровал полное право обмануться на
подобном же пророчестве. Что же произошло?
В урочный час случились схватки и муки, и как это в ходу
у женщин - стоны, крики боли и раскаяния, потом слёзы... Наконец-то, родила,
но... не Мессию... потому что родилась девочка.
Жак Лакан и
зеркало
У первобытных
людей не было зеркал (или были?). Как знать, может они пользовались, как
зеркалом, гладкой слюдяной пластиной или отражением в воде. Современный человек
настолько привык видеть своё отражение в зеркале, что перестал задумываться над
этим совершенно уникальным феноменом. Впрочем, философы всё ещё задумываются.
Философы и психиаторы. Представляют и додумывают.
Вот представьте себе и подумайте, что было бы, если бы не было зеркал. И мысль наша уносится к истокам человечества, к человечьей стае, дикой, полуголодной. Среди первобытных людей выделялись вожаки, они были сильнее, выносливее, но вряд ли красивее. Само понятие красоты должно было быть связано с восприятием человеком человека, как одного из членов стаи. То красиво, что позволяет выжить. Крепкие зубы, например, мускулистые руки, зоркие глаза, независимо от того, насколько они велики и выразительны. Поэтому и возникали первобытные Венеры с маленькой головой, непомерными грудями и такими же чреслами. Функция Венеры была не соблазнять, а детей рожать.
Оно так бы и
продолжалось. Человек бы не смотрел на себя иначе, как глазами своих сородичей.
Только сородичи могли и приукрасить его, получше сшив ему шубу из им же убитого
медведя. И получалось, что он уже и вожак и сам медведь. Так возникали и культ
зверей, и поклонение им, и сравнение себя с ними. Но ведь звери разные бывают,
не только хищники. Бизоны, например, чем плохи? И мощь, и стать, и уверенность
в себе, хоть никого не убивают ради пропитания, но на рога поднять или
затоптать – плёвое дело. Бизоны едят траву, злаки. Значит и людям можно.
Я не для того это
говорю, чтобы кратко изложить историю человечества, а чтобы плавно подвести к
идее зеркала. Человек всегда видел своё отражение и знал, что это он отражается
по тому, как отражение вместе с ним поднимало руку и он видел, что рука и
отражение руки похожи. А если похожи они, то и голова, и лицо должны быть
похожи. Говорят же «не видать, как своих ушей», а тут вдруг выясняется, что
«видать». А зачем мне видеть и знать, как я выгляжу? Знание о том, как я
выгляжу, и потребность в нём могли возникнуть только от празности, которая одна
только и позволяла тратить время на всякого рода сравнения. Вот у меня столько
шкур, а у него поболее будет, я к зиме припас вот сколько мешков добра разного,
а у него почти ничего нет. Да не только это. К дочери женихи сватаются, один
пригож, а другой богат.
Понятие красоты
меняется, но нас интересует зеркало, как таковое. Если дедушка Фрейд говорил о
стадиях развития применительно к физиологии ребёнка, ну, там оральная,
анальная, то Жак Лакан в пятидесятые годы выдвинул теорию, по которой выходило,
что сознавать мы себя начинаем со стадии зеркала. В том смысле, что осознать
себя мы можем исключительно поглядевшись в зеркало. Смотрю я на себя в зеркало
и кажется мне, что это не я. Ну, не может быть у меня такого низкого лба, таких
мощных челюстей. Опять же надбровные дуги и глубоко посаженные глаза.
Уплощённый нос с широко раздуваемыми ноздрями. Борода и усы точно мои. Их я
могу увидеть, они отрастают довольно, чтобы я мог разглядеть их рыжину и
пегость.
Неужели это я?
Нет, это портрет всего человечества, каким я его себе представляю. По мне хоть бы
его и вовсе не было. Такая харя непотребная! Интересно, почему мизантроп, вроде
меня, для себя делает исключение и себя ненавидит меньше, чем всех прочих? А
потому, что к себе он уже пригляделся, пройдя стадию зеркала, а остальных видит
не через стекло.
А что сказать о
кривых зеркалах? об этих сознательно искажённых поверхностях. О льстивых
зеркалах? Которые незаметно, совсем чуть-чуть делают вас выше, тоньше, как того
требует современное понимание красоты. И что сказать о разбитых зеркалах, тех,
в которых таился «чёрный человек» и нашёптывал «жизнь прохвоста и забулдыги»?
Или правдивых зеркалах?
Свет мой
зеркальце, скажи... У Жака Лакана тоже
были, наверное, свои неврозы? Стал бы он иначе к зеркалам присматриваться.
Писатели-иммигранты
в Квебеке не редкость. Взять к примеру Владимира Моргана, известного читателям
нашей газеты. Правда, писатели-иммигранты чаще всего остаются писателями своей
общины, потому что пишут и публикуются на языке этой общины. Для того, чтобы
стать квебекскими писателями, им
необходимо либо переводить свои творения на французский (и, желательно,
английский), либо самому писать на одном из двух государственных языков. С этим
связано признание автора и возможность для него просить и получать гранты,
премии, стипендии и т.п.
Многие
отваживаются писать по-французски. Конечно, с кандачка писать по-французски не
начнёшь. Многие учатся и получают учёные степени прежде чем начнут сочинять
по-французски. Примеров много: Сержио Кокис, бразилец, учился во Франции и
получил в степень магистра психологии, Марко Миконе, итальянец, учился в
Монреале и защитил диссертацию по драматургии знаменитого квебекского автора
Марселя Дюбе, Наим Каттан, еврей из Ирака, учился в Сорбоне, прежде чем
иммигрировал в Квебек...
Есть такие, как
Режин Робэн, урождённая Айзершлейн, или Жан Базиль (Безруднов, из русских)
которые родились во Франции, но считаются квебекскими писателями, потому что
здесь они публиковались, здесь получили признание и темы их творений актуальны
для жителей провинции. Удивительно ли, что именно Жана Базиля (не без улыбки
хочется назвать его Иваном Васильевичем) мы выбрали, чтобы открыть серию
очерков о писателях-иммигрантах в Квебеке.
Жан Базиль
скончался в 1992 году. Вот, я приехал, а он скончался. Остаётся только узнавать
со слов тех, кто вживую с ним контачил. Я нарочно выбираю такую лексику, чтобы
понятно было, каким антиконформистом был господин Безруднов, театральный критик
и драматург по совместительству, поэт и издатель, журналист, хроникёр и... ну,
да... писатель. И какой !
В 1970 году, том
самом знаменитом своим летом поэтов, тихой революцией и её октябрьским кризисом,
Жан Базиль с Жоржем Халом и Христианом Аллегром основывает журнал Мэнмиз, что можно было бы перевести, как
Захват, журнал в высшей степени
альтернативный, противокультурный. Он публикует, например, практическое
руководство по употреблению галюциногенных препаратов, эзотерические изыски и
манифест «иного строя мышления». Не может наш брат жить спокойно, обязательно
ему провоцировать добропорядочных граждан.
Трилогия,
посвящённая его особому поэзолитературному видению Монреаля и в частности
первый из романов Кобылица монголов
по сути полутрагедия, полубурлеск – половинчатая экзистенциальная драма.
Калейдоскоп ритмов, диалогов и монологов – во всём – эксперимент, литературный
поиск – в основном – себя самого, что
особенно заметно во второй части трилогии Великий
Хан. А заключительная, Иркутские
поездки, вводит нас в совершенно потусторонний, эзотерический мир
современной магии. В Пиано-трубах он
обращается к своим славянским корням, к мировидению изгнанника и выдумывает
своенравную сагу, амальгаму ушедших мест и времён; господин Барнабе, вечный
странник, лелеет свою жажду прекрасного и счастья в атмосфере бреда, ночных
видений, смешивающих прошлое, мечту и нищету его бытия.
Здорово завёрнуто,
правда? Так, примерно, о нём говорил знававший его и, надо думать, довольно тесно,
знаменитый квебекский поэт Гастон Мирон, о котором надо будет ещё поговорить
отдельно. Что замечательно в обоих этих авторах – особая любовь к Монреалю,
своеобразное опоэтизирование его обыденной жизни, его пыльной, тусклой, унылой,
я бы даже сказал «обморочной» жизни. Монреаль у них – тесто, которое прёт из
посудины, вываливается наружу, вяжет их, мажет их, топит и поглощает. А у них
всё тот же праздник в голове. Город, как воплощение праздника. Маята, ересь, но
так профланировать по мостовым, выйдя с похмельной головой в одиннадцать, взять
чашечку кофе, кусочек горькой Бразилии взаймы, цитируя взахлёб “O Tod, O Tod, wie bitter bist du” в резонанс с возвышенным голосом Катлин
Ферье[1]
и по чуть-чуть смешивая его с голосом Арманды[2].
Обалденный коктейль! А потом тащиться на работу, на такую, не бей лежачего, но
всё равно нудную и противную, неспошно волочить своё усталое тело вдоль осенних
монреальских переборов во всём, в небе, в листве, в запахах, в названиях улиц:
пересечь Сен-Лоран на углу с Принцем Артуром, купить каких-то фруктов и съесть
их по пути, пересекая сквер Сен-Луи, мимо его фонтана с его статуей из
посеребрённого свинца, всё тот же венгр дремлет на скамейке, затем улица
Сен-Дени и её буржуйские домики с лестницами штопором, потом Селект на углу Сент-Катрин, но это не
обязательная остановка, можно и не брать другого кофе, ведь уже прижимает
время, а там и старый университет, летний сквер Виже с большущими красными
цветами, названия которых я не знаю, но которые придают скверу несколько
тропическое звучание, в которое врывается рык строящегося метро, решётки,
защищают стволы деревьев, дальше – полицейский участок и дом гравёра Гоше, и
всё это обыденно и всё же странно.
Странно вот так
вот оказаться в тексте Жана Базиля, в его послеобеднных рабочих часах в эпохе
нового политиканства, в бодрящих новостях нефтяной истерики, в Монреале, в этом
перевалочном пункте на героиновом тракте Запад-Восток. А дальше он описывает
работу станков, используя терминологию, которой я не знаю, но тем более
проникаюсь уважением к его лингвистической вязи, понимаю, что описывается
работа типографии, что герой романа к этой работе имеет самое непосредственное
отношение, когда шум вокруг вдруг
оборачивается тишиной, совершенно райской, когда игла на головке проигрывателя после
недолгого шипения выносит в небо звук трубы и виолончели...
Апогей
иносказания, высочайшая литература, но кто же возьмётся воспроизвести тексты
Базиля по-русски?
[1] Kathleen Mary Ferrier, (CBE), née
le 22 avril 1912 à Preston (Lancashire) en Angleterre et morte le 8 octobre 1953, est un contralto anglais qui a acquis une renommée
internationale grâce à la scène, aux concerts et à ses enregistrements. Son
répertoire s'étendait de la chanson folklorique et de la ballade populaire aux
œuvres classiques de Bach, de Brahms, de Mahler et d'Elgar. Sa mort, causée au sommet de sa gloire par un
cancer, a consterné le monde de la musique et le grand public, qui ne
connaissait pas la nature de la maladie
[2] Armande Kumpal Kabartay
Altai-Magini, plus connue sous le nom d' Armande
Altaï, est une chanteuse, comédienne et professeure de chant française né
en Syrie le 20 mai 1944. Son père était militaire français et sa mère une
turque originaire d’une région du Nord-Ouest du Caucase (для справки)
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Пьер Ришар
Верблюд, у которого не было горба.
Перевод Ф.
Хушинского
(С) 1994
Однажды
кенгурёнок Тупи прогуливался по пустыне. Гуляя, он встретил верблюдика.
Верблюдик сидел в уголке и горько плакал. Надо сказать, уголки не часты на
пустынных просторах.
Так верблюдик
сидел и плакал.
Тупи-кенгурёнок
полез было в сумку, чтобы достать платок, утереть верблюдике слёзы... Но тогда
же он вспомнил, что сумки-то у него нет. И в самом деле, Тупи не был похож на
других кенгуру: у него не было сумки, он охотно бегал на четырёх лапах и иногда
развлекался, лая, как собака.
- Почему ты
плачешь? – спросил Тупи у верблюдика. Он не нашёл платка, увы...
- Я хочу пить. Я
умру от жажды, если не попью, - ответил гордый корабль пустыни, раскачиваясь из
стороны в сторону.
- Ты так долго не
пил? – Тупи был явно обеспокоен.
- Почти целый
час! – простонал рыдальщик.
Тупи не поверил
своим ушам...
Он помнил, что у
верблюдов есть такая особенность, что они могут идти по пустыне долго-долго и
обходиться совсем без воды, потому что они запасают её в горбах.
«Его горбы
опустели, вот что!» - подумал кенгурёнок.
Но, приглядевшись,
Тупи всё понял: у бедного верблюдика вообще не было горба. Спина у него была
плоская, как у лошади! Какой ужас!
- Уж так, -
вздохнул верблюдик, - этот существенный недостаток значительно сужает моё поле
деятельности. Мне всё время хочется пить.
«Это должно быть
чудовищно для верблюда», - подумал Тупи.
- У дромадера и
то есть хоть один горб. Он выдерживает вполовину меньше, чем обычный двугорбый
верблюд. А у меня и того нет. Через сто метров у меня уже пересыхает в горле! –
воскликнул жаждущий.
Тупи стало очень
жаль бедное животное.
- Как тебя зовут?
- Безгорб, -
ответил верблюдик, - Скажи, ты не мог бы принести мне попить в своей сумке?
- В том-то и штука, что у меня тоже нет как нет сумки, - сказал Тупи.
- Почему ты говоришь «тоже»? У меня и не должно быть сумки!
Таким образом беседа зашла в тупик. А всё потому, что каждый говорил о
своём несчастье.
- Чудовищна эта немилость природы, - объяснял Безгорб, - мало того, все
меня задевают, все так и крутятся вокруг, чтобы похлопать меня по плоской спине.
- А зачем им хочется похлопать тебя по плоской спине? – удивлённо
спросил Тупи. Он был явно заинтригован.
- Им кажется, что это приносит удачу, - ответил Безгорб, - но я-то понимаю,
что они просто смеются над моим недостатком. О! У него нет горба! У него совсем
нет горба!
- Обо мне говорят то же самое, - сказал Тупи верблюдику Безгорбу, - чтобы
хоть как-то его утешить.
- Что у тебя нет горба?
- Нет, что у меня нет сумки. Ещё мне не хватало, чтобы у меня был горб!
Тупи чувствовал, что нашёл себе друга. В три прыжка (это так говорится,
потому что на самом деле их было двести семнадцать) Тупи доскакал до реки. Он
взял ведёрко, наполнил его водой и быстро, как только мог, вернулся к
верблюдику.
Увы, с каждым прыжком он расплёскивал немного воды. Чем меньше становилось
воды в ведёрке, тем воздушней становились его прыжки. И вода выплёскивалась ещё
и ещё.
- Вот, - сказал он Безгорбу, протягивая ему ведёрко.
Ведёрко было пусто.
Безгорб заметно слабел...
Беспокоясь, как бы не потерять нового друга, Тупи вновь поспешил к воде.
Ему удалось преодолеть ту же дистанцию всего за сто десяносто восемь прыжков.
Он обожал считать прыжки, а ещё измерять их. По вечерам он любил задавать
себе разного рода кенгуриные задачки, например:
Я сделал 658 прыжков на 2,27 м. за один час; какое расстояние я мог бы
преодолеть за двадцать минут, укорачивая один из семи прыжков на 70 см.
Он высчитывал это в уме, наполняя в другой раз ведёрко водой.
На этот раз он возвращался пешком, если можно так выразиться. Иначе говоря,
не прыгая, а волочась, не слишком отрываясь от земли. Он ковылял и ковылял и
честно сказать от этого ужасно устал.
А ещё он боялся, как бы не прийти слишком поздно.
Тогда ему в голову пришла такая мысль: что если всё-таки прыгать и, прыгая,
подбрасывать ведёрко перед собой, а потом, разумеется, ловить его, снова
подпрыгивая и подбрасывая его вперёд и т.д. Ведёрко, таким образом, будет
находиться всё время в вертикальном состоянии, как это можно увидеть на
рисунке. Таким образом не прольётся ни капли воды.
Таким вот образом он доскакал до своего распластанного друга. Верблюдик
выпил всё одним махом. Тупи совершил, спасая друга, ещё шесть таких проскоков.
Он совершенно изнемог, пока Безгорб не утолил первую жажду.
Пора было возвращаться домой, и Безгорб предложил кенгурёнку прокатиться у
него на спине. Тупи колебался; ему никогда прежде не доводилось скакать верхом
на верблюде.
- Только ты не устраивайся, как на верблюде! – сказал ему Безгорб, - со
мной надо держаться, как на лошади.
Это как будто успокоило Тупи. И он влез на верблюдика. Тогдаже он вспомнил,
что и на лошади он никогда прежде не скакал.
Их загадочный экипаж, верблюдик без горба с кенгурёнком без сумки, ворвался
в стойбище родичей Тупи.
- Слезай немедленно! – испугалась его Мама, - Посмотрите на этого озоруна.
Хочешь себе горб заработать, сломать себе позвоночник!
- Не беспокойтесь, сударыня,- вежливо поклонился Безгорб, - горб не самая
плохая вещь, какая только есть на свете.
Верблюдика самую малость задело излияние Мамы Тупи, и Мама Тупи
почувствовала, что самую малость обидела верблюдика. И тогда она из вежливости
предложила ему выпить чашечку чая, и верблюдик из вежливости не отказался, тем
более, что его снова мучала жажда.
Поглотив по крайней мере четыреста чашек чая, Безгорб вежливо откланялся.
Тупи тоже столько выпил «за компанию», что не заметил даже, как стал
поднимать ножку на каждом углу, как самая обыкновенная дворняжка.
Мама Тупи, и без того в ужасе, что выпили весь запас драгоценного
индийского чая, такого поведения не могла снести даже от собственного чада.
- Иди, проводи своего друга! – сказала она Тупи.
Вот так вот. В пустынном уголке прикорнули, обнявшись, верблюд без горба и
кенгуру без сумки...
Издалека в сумерках можно было бы сказать, что это спят, обнявшись, собака
и лошадь...
