Азиатская радость
(продолжение,
начало № 41)
Видение
Мне представилась
жутко сюрреальная картина: огромное, уходящее в перспективу фаллическое поле;
великолепные, исходящие из земляных мошонок наркотически маковые фаллосы,
величественные в своём напряжении и готовности к акту воспроизводства. И на
этом оргально-хоральном фоне – сморщенный членчик, безразличный ко грядущему
всеобщему оргазму; то ли преждевременно опорожнившийся, то ли не возбудившийся,
увы, дремотными соками земли, и омерзительная, на чужом языке – вдвойне,
скучная до социализма фраза: ЛО ИХПАТ ЛИ...
(ивр. Мне
безразлично)
НАШЕЙ
РАЗМОРОЖЕННОЙ СВОБОДЫ
ВОЛЬНЫЕ НЕВОЛЬНЫЕ
ГЛОТОЧКИ
ЗОЛОТОЙ ЗАКОН
АССОЦИАЦИЙ
ТРЕБУЙ РИФМЫ
ТОЧНОЙ
ТРЕБУЙ ТОЧКИ
( экспромт по
прочтении «Европейской Тоски» Сержа Чугунникова, НЦ 1990, Магнитогорск)
+++
Как надо читать Гения? (Знакомого Гения)
Естественно, не
хвататься за подарок судьбы прямо в столовой, не теребить мглистые листочки со
смутным текстом, но в альпийски белой обложке, не вызывать завистливого недоумения
«соплеменников» своей торопливой радостью. Надо скромно гордиться простой
посылочкой от Гения. Что может быть совершенней: тяжёлый, староватый, но
надёжный немецко-русский словарь и сборничек стихов со знакомым почерком на
обложке. ЕВРОПЕЙСКАЯ ТОСКА.
Как гений Гению
скажу об обязательном чувстве, посещающем меня при взгляде на название любого
Вашего сборника. Мне сейчас же хочется написать для Вас свою АЗИАТСКУЮ РАДОСТЬ.
И напишу.
Но вот вы пришли
домой. Словарь лёг на стол, горой в теснину книг и бумаг, одичалые рукописи. На
словаре белый ледничок Тоски. «НЦ» разбросала свои филиалы по горам и –горскам.
Она надмирна и вездесуща. Выпьем за «НЦ» в ближайший прздник. Здесь это – Новый
год деревьев: рош хашана шель эйцим. Милые уютные мысли. Не спешить. Пойти,
тщательно, с порошком вымыть ванну, напустить горячей с паркОм воды. Из окна
ванной комнаты видны дальние горы и близкие розы, пальмы и кактусы в
промежутке. Тянет свежим утренним ветерком. Безоблачный тёплый январь.
Поставить рядом с ванной табурет, принести бутылочку вермута и маленькую
коньячную рюмку. Принести стихи Гения и положить на табурет. Бережно.
Ухмыльнуться на своё голое отражение, зеркольно-зыркало – хм, бородатый мальчик
– и осторожно, чтобы не замочить рук, влезть в нежащий и обжигающий раствор
Тоски. Переждать минуту. Налить полынного, из русской степи и азиатской
ностальгии, горчащего вермута. От коленей, торчащих, как две розовые горы, да
над зеленоватым безмолвием долины, от пологих и гладких склонов над
склеротически близкой близью поднимается пар. Словно на иную реальность ты
смотришь на крохотные пузырьки воздуха на подводной растительности тела.
Миниатюрный ад мошонки выплавляет орган чистилища. Почувствовать, как
раскаляется тело. Сглотнуть запах вермута и только тогда взять в руки сборничек
и прочитать первые восемь строк. Ты ждал их, именно этих строк о ждущих нас
одиночестве и отдыхе.
О нашей несвободе не тревожьтесь.
О, наше рабство так непостоянно –
Не вождь у нас, но Слововождь есть,
В горячей ванне голый он и пьяный
Читает о неслыханной свободе
Своей; она не угрожает миру
Порабощением... «Вообще, пойми, друг,
Свобода – это нечто вроде...
ххх
Расчёта с неизбежностью потери
Свободы от любого начинанья,
Будь то строка или уход из Рая...
В
Израиль?»
Снова коснуться губами острого вермута.
(продолжение в № 43)
Записки усталого человека
О цензуре
Попалась мне на
глаза выставленная в библиотеке на полочке, посвящённой правам человека,
книжища, как я люблю, толстенный том, озаглавленный «Словарь цензуры», сиречь
по-французски Dictionnaire de la censure. Эпиграф, предпосланный словарю, тоже понравился: «Потому что в своих
писаниях я не затрагиваю ни власть, ни церковь, ни политику, ни мораль, ни
конкретных людей... ни даже людей, которым что-либо принадлежит, я могу
опубликовать всё, что хочу, после проверки двумя-тремя цензорами».
Слова эти
принадлежат Пьеру Огюстену Карону де Бомарше, тому самому, известному всему
миру драматургу.
В предисловии (О,
да! Я читаю предисловии!) говорится, что цензура стала нашей повседневной
реальностью. Мы как будто даже перестали замечать её, уверяя себя, что уж с
цензурой в наше время покончено окончательно. Ведь, свобода слова, свобода
вероисповедания, чего там ещё свобода? А тут вдруг выясняется, что свобода
свободой, я цензура цензурой. И основная функция её «ЗАПРЕЩАТЬ» ну нисколечко
не изменилась. Например, кому давать субсидии, а кому не давать решают люди,
воспитанные цензурой, морально устойчивые и в афёрах, порочащих их, не
замеченные.
Художники,
артисты, писатели, режиссёры и прочие творцы своего счастья всегда на ножах с
цензурой. Особенно, когда цензура выступает в качестве высшей инстанции, в
тоталитарных государствах, по отношению к инакомыслящим. Впрочем, страшнее,
когда творцы занимаются самоцензурой.
Влиятельные люди
могут ограничивать волеизъявление отдельных личностей. Надо ли приводить тому
примеры? А вот ещё интересное замечание: подбор литературы для чтения в школе –
это ли не пример цензуры? Вопросы становятся всё сложнее. Всё ли можно найти в
муниципальной библиотеке? Проще искать пиратские электронные книги и закачивать
их в читалки. Всё же людей не исправить – они жаждут СВОБОДЫ, пусть
бессознательно, пусть не зная, чего хотят, но любой запрет вызывает у людей
чувство протеста. В этом смысле совершенно безнадёжно запрещать наркотики или
порнографию. Чем сильнее запрет, тем лакомее становится плод.
Бывает, что
запрещённое сто лет назад становится достоянием человечества, «Мадам Бовари»,
например, совершенно аморальный роман. Запрещать его уже тогда было глупостью,
бескультурием. Запрещать – чаще всего означает у людей запрещающих косность,
нелюбознательность, отсутствие чувства юмора, прижимистось и скопидомство. А
всё равно цензура есть и процветает, меняет обличья, приспосабливается и
по-прежнему владеет умами, устанавливая пределы, флажки, за которые – ни-ни!
Эти пределы
оправдываются всевозможными способами. Кого угодно можно обвинить в клевете, в
посягательстве на человеческое достоинство, во вторжении в частную жизнь. Всё
зависит от страны и от условий проживания в оной. Так называемая «демократия» в
этом смысле нисколько не отличается от «диктатуры».
Авторы словаря,
Жан-Пьер Креме и Алэн Поцуоли, остановились на девяти направлениях в цензуре:
секс, как нарушение общепринятых правил приличия, религия, насилие, наркотики
или приобщение к оным, клевета (диффамации), политическая цензура, автоцензура
или самоцензура, так лучше, дискриминации всякого рода и последнее, самое
модное в наши дни – «политкорректность».
Но это всё –
теория, предисловие. Из перечисленного мне лично всего интереснее самоцензура.
Когда газета, например, не решается критиковать членов той или иной
политической партии из страха репрессий. Это крупный пример, бывают и помельче,
на уровне личности, когда не хочется пачкаться и «лучше промолчать».
Мастера
Возрождения лепили виноградные листья на месте детородных органов не из чувства
прекрасного, а по велению самоцензуры.
А вот и
конкретные статьи словаря:
Никогда не слыхал
о Hays Committee, этой оголтелой цензуре в Голливуде. Отрыжка её –
классирование фильмов по категориям с предупреждениями (что прежде было
запретом): вульгарный язык, насилие, обнажёнка... это ещё туда-сюда, а вот
«роды», «венерические заболевания», «алкоголь» и прочие табу американского
менталитета.
Не слыхал я и о
Голливудской десятке, чёрном листе сценаристов и режиссёров, которые,
отказавшись подчиниться указаниям комитета Хейса, оказались за решёткой (и это
в Америке!).
На десятке лист
не заканчивался, людям не давали возможности творить, ограничивали показ
фильмов или вовсе запрещали их прокат, требовали изменить сценарий и тому
подобное. Что-то мне это напоминает...
Разумеется, мне
стало интересно, кто из русских гениев попал в словарь. Таковых нашлось на
удивление мало. Впрочем, если всех перечислять – словарь стал бы неподъёмным. А
из упомянутых – величины: Булгаков, Набоков, Пастернак, Солженицын, Эйзенштейн,
о них многое известно, а вот статья о Параджанове – поразила моё воображение. И
вот почему...
Был у нас в
Пятигорске киноклуб, вёл его Жора Власенко (см. №7 Мизантропа). Показывал он
фильмы «особенные», годы были смутные 1983-1988. Среди прочих весьма достойных
фильмов, показал он и фильм Параджанова, представлял его с любовью и нежностью,
как фильм лучшего друга, взятый у него лично, бесценный. Теперь только я
понимаю, каким подвижником был Жора, а тогда я всего лишь был поражён этим
эстетским, совершенно элитным фильмом. «Цвет граната».
Показывал Жора и другие
фильмы Параджанова «Тени забытых предков» и
«Легенда о Сурамской крепости» и только что вышедший тогда «Ашик-Кериб».
О Параджанове можно почитать в Википедии. Данные там идентичны тем, что указаны
в словаре. Интересно, что Жора тогда ни словом не обмолвился о такой сложной
судьбе этого сценариста и режиссёра. Оно и понятно – самоцензура, которая в те
времена была простым инстинктом самосохранения.
Процитирую только
один параграф из «Словаря цензуры», то, о чём не сказано в Википедии:
«В 1988 году, за
два года до смерти, Параджанов приехал в Париж, представляя свой последний
фильм «Ашик-Кериб» на ретроспекции грузинского кино в Бобуре. Там он обратился
к публике и, говоря парижанам о своих фильмах, показанных в кинотеатре
Сен-Жермен-де-Пре, сказал: «Я единственный из советских режиссёров, кто сидел
при Сталине, Брежневе и Андропове» (то же и в интервью, данном Параджановым
журналу «Монд»).
Что ж, ради
одного этого, чтобы только всколыхнуть память о Пятигорске, о Жоре, о нашем
киноклубе, о тех, кого в этом киноклубе встречал и т.д., можно было полистать
этот не самый обязательный на наших книжных полках словарь.
Поэзогруппа Cum Grano Salis всегда приветствовала театрализованные действа.
Вот один из примеров нашего театра абсурда.
Но, разумеется,
надо предварить парой слов об условиях создания этого драматического действия.
В наше время мало кто интересуется мифами древней Греции, хотя это кладезь
мудрости, что неоспоримо доказали миляга Фрейд и его последователи. Движимые не
только любопытством, но и желанием просветить публику, поэты решили взять один
из сюжетов и свободно интерпретировать его. Хорошо, если знаешь у чём речь. В
противном случае публика будет недоумевать. Вот краткое изложение одной из
интерпретаций сюжета, предпринятой Анатолием Петровым, довольно любопытным
режиссёром, работавшем в мультипликации, который в картине «Геракл у Адмета»
предстал ещё и в роли сценариста:
«Мойры
предсказали Адмету скорую смерть. Он обратился к Пифии, и она передала ему волю
Аполлона: избавиться от смерти он может, если вместо него согласится умереть
кто-то другой. По совету Гермеса Адмет отправляется на поиски, но ни воины,
идущие в битву, ни нищий слепой старик не согласились умереть вместо него. В
последний день жена Адмета Алкеста (Алкестида) приносит себя в жертву ради
мужа.
В тот день в
гости к безутешному Адмету приходит Геракл и узнаёт о том, что произошло. Он
сражается с Танатом, богом смерти, за душу Алкестиды и побеждает его. Утром
Геракл приводит к Адмету женщину, якобы в дар за гостеприимство, но Адмет
отвергает подарок, тоскуя по супруге. Геракл откидывает с головы женщины
покрывало, и все видят, что это Алкеста.» (Википедия, разумеется)
А вот моя версия,
стародавняя, немного нелепая. В
следующем номере могу представить версию Второго, прозаическую, очень и очень
примечательную. Этим текстам по скромным моим подсчётам двадцать лет.
Адмет и Геракл
(драматическое
действие)
Действующие лица:
Адмет – греческий
владыка
Геракл –
национальный герой Греции
Пифия – вздорная
прорицательница
Жена Адмета –
слабая женщина
Медик – аллюзия
на Бога Смерти, Аида
Слуги – без лиц
Юродивый –
аллюзия на Гомера
Действие первое:
У ворот храма
Пифия и Адмет
Пифия – Твой
срок, Адмет,
Пора, привет,
Не завтра – так когда?
Адмет – Что ты
говоришь, женщина. Воистину Аид дал вам своё бесстыдство.
Пифия – Моё дело
– сказать,
Не люблю за глаза
Говорить, что Рок подгадал.
Адмет – Чего тебе
неймётся? Всё Рок до Рок. Я ж тебе отдал в жерту лучшего из юнош.
Пифия – Адмет не
судим
За прежний интим,
Но оттуда слышу я зов!
(показывает в
землю)
Адмет – Скажи
прямо, не темни, тебе что, нужен новый доброволец?
Пифия – Адмет, ты
пошл,
Как чёрная вошь.
У жизни своё зло.
Нет честных жертв
У Аидовых недр
Не будет тебе тепло.
Пифия, уходя,
приподняв хитон, показала Адмету задницу.
Адмет – Вот бред,
На старости лет
Заговорила как, Пифия!
С бесстыдством зазывалы
Ёрзать под одеялом...
А вот ни фига!
Адмет на
большой дороге
Адмет –
Добровольцы! Желающие! Приятное и поучительное путешествие без возврата!
К вратам Аида! Встречи с
Тартосом! С живыми усопшими! Друзьями! Родственниками!
Последняя путёвка. Льготная!
Бесплатная! На всём готовом в преддверие Аидово!
Юродивый – Иду не
спешу,
Стихи не пишу,
Так складаю,
Грамоты не зная,
Могу коротко и горько,
Могу длинно и дивно.
Адмет – Эй,
блаженный, высшая благодать!
Кто видел рай на земле, тому
пора поглазеть на ад.
Юродивый – Из-за пазухи
камень
Потрогай руками –
Правда, холодный –
Чего чушь молоть то?
Иду не спешу,
Стихов не пишу,
Но могу Адмету
Дать соль сонета,
А хлебушек мне –
Бери, Адмет, сонет
(забирает у
Адмета хлебушек)
Адмет и жена
Адмет – Вот я
умру, ты как меня оплачешь?
Жена - Ох, горько! Как же быть иначе?
Адмет – А ну-ка,
расскажи, занятна тема,
Кого пригласишь на поминки, и с
кем я
Последнюю и траурную пищу,
Солёную от слёз, не разделю?
Жена – Тебя
припомнят тыщи
Народа и первей, всего первей –
Геракл.
Адмет – Я так и
знал! И Пифия – пора,
Пора, Адмет, зажился в самом
деле!
Моё – сказать! Глаза бы не
глядели...
Ханжи! Все – лицемеры!
Лизоблюды!
Я всех – наскрозь! Я вижу! У...
И ты, и Пифия вчера встречались
тайно.
Ах, ах! Откуда это знаю?
И говорили, точно на совете,
Что нужен новый строй,
Что есть такое в свете –
Демократизм, и гласность, и
свободы...
Уже Юродивому заказали оду,
Уже готовите к закланью
Минотавра,
Уже вы сушите и специи и лавры,
У мавританок взяли беладонну
Глаза закапывать, чтоб слёзы не
притворны!
Решили миром, мол, пора,
Адметик!
А мы твоё сошествие отметим!
Так вот вам...
(делает
выразительные жесты)
Жена в обмороке.
Адмет, пользуясь её минутной слабостью вливает ей в ухо яд.
Траур в доме
Адмета
Геракл, ничего не
подозревающий, отдыхающий после двенадцати подвигов, слугам.
Вчера был у Геры,
Зевеса пантеры,
В сравненьи гетеры
Так, третий сорт.
А эта – богиня,
Танциня, стихиня!
Речами благими
Коралловый рот.
Разлили мы мирту,
Настроили лирку,
Предались мы флирту
До самый ушей.
И Зевс нам под
пару,
Давал с пылу-жару
Такие, бичара,
Тосты, что туши,
Туши, братцы,
свечки...
Да что мы всё
речи,
А где же овечки
На жертвенник
мне,
А где же амброзий
Винные росы,
Вы пить что ли
бросили –
А вера в вине!
Балагурство
Геракла нарушается приходом Медика
Медик – Где
больная?
Уже не дышит?
Тогда платите
За ложный вызов.
Геракл,
понимающе, заламывает Медику руки.
Геракл – Где
крылья спрятал?
Все, кроме жены
Адмета – ВОДЫ, ВОДЫ ЖЕ!
Геракл – А мне в
два счёта
Оформят визу.
Адмет – Есть
предложение
Данные похороны обратить в фарс.
Каждому найдётся безопасная
бритва.
Геракл – Шествие
с огнями в царство сведущих.
Подожжём волосы
Покойной и Пифии,
Какой другой свет,
Как свет души нам нужен?
И, значит, мы весело выпьем.
Жена Адмета,
опасаясь за целостность волос, разжигает факел души. Всеобщее ликование. Танцы.
Поцелуи. Медик влезает на стол и провозглашает
ЗАНАВЕС!
Пьеса была поставлена в нашем
домашнем театре и сыграна 18 июля 1987 года, это был мне подарок на мой день
рожденья. Простынные тоги и дубовые лавровые венки.
