Мизантроп - 41

№ 41

Азиатская Радость

Конечно, вместо предисловия...

Я начинаю перепечатывать книгу. Вот она, уже написана порядочным объёмом, возникшая из воздуха, шитая золотом и искренностью дружбы по грубой холстине иного бытия. Это книга отстояния, оторванности от памятного, отчуждённости из-за границ и прочей человеческой вражды. Разумеется, это – книга воспоминаний, ностальгический ноктюрн (почему «ноктюрн»? – спросят буквоеды. Потому что так пишется, так всегда, без объяснений. Моя книга – не учебник логики / я забыл закрыть скобку и начал новую: так отворачиваются. Пусть чья-то спина закроет мою последнюю скобку – «пера я не переучу и горла не переиначу».

Вспоминается одна из первых моих «немецких» книг. «Drauβen von der Tür» В. Борхерта и коротенький эпиграф: «Пьеса, которую ни один театр не станет играть». В то время я с головой ушёл в хиппи и поэтому ввёл в пьесу новых длинноволосых персонажей, всячески пытаясь её «осовременить». Мою пьесу действительно не приняли к постановке. Я, впрочем, не слишком-то и настаивал. Эта книга тоже вряд ли найдёт своего издателя. С тех самых «хипповых» времён я, увы, не разбогател, чтобы издавать её за свои деньги, а интуиция подсказывает мне, что рукописи останутся единственным моим наследием (ну, и то, что набрано в компьютере). Надеюсь, дети мои не будут в обиде.

Я хотел объяснить, что это за книга, но сумасшедшая память моя избегает объяснений. У меня же (да только ли у меня?) нет ничего, простите, никого, кроме этой взбалмошной особы, живущей со мной в беспрерывной ссоре. Она заменяет мне Фантазию, Логику и других любовниц вдохновения, она ограничивает мои поиски совершенства в стиле, она диктует! И со временем её диктат превращается в ужас, в подобие школьного диктанта. За гробом меня ждёт мученическая работа над ошибками.

Всё ли я объяснил? Не уверен. Но если принять во внимание, что читать эту книгу никому не придётся, то для предисловия иных объяснений искать и не надо. Понимающему – довольно. Как говорится.

Ах, да! Это – книга писем. Но, чтобы понять это, довольно простейшего навыка в чтении.

С почтением

Ф.Х.

Читательский синдром

(размышлизмы от Второго)

Странную привилегию присваивает себе читающая публика.

Это привилегия на мнение.

Потрясающий парадокс, круто замешанный на махровом идиотизме! Человек, обученный читать, только на этом самом основании полагает, что его суждение о произведении искусства может быть интересно кому бы то ни было, кроме его самого.

Но особенно гипертрофированные формы приобретает мания читателей высказывать своё мнение непосредственно автору, в том случае, разумеется, если автор имеет несчастье быть пока живым и находиться в пределах досягаемости пресловутого читателя, который спешит осчастливить творца своим бесценным мнением.

Несомненно, люди обменивались и будут обмениваться мнениями. Так они устроены. И это великолепно. Есть критика – т.е. профессиональный конвейр мнения (причём, мнения не сугубо личного, но унифицированного, т.е. заведомо несостоятельного – для автора).

Поэты тоже обмениваются мнениями.

Но весьма специфично. Прежде всего, они спешат оговорить и утвердить субъективность и вполне возможную (не скромничая, я бы сказал – фатальную) несостоятельность своего мнения (чтобы тут же всем тоном заявления декларировать обратное). Кроме этого, всякая поэтическая оценка остаётся в рамках общей поэтичности – превосходящей личную поэтичность (поэтическую систему) данного автора.

Это значит, что оценка его (поэта) при всей своей внешней случайности, необязательности, даже легкомыслии, неизбежно опирается на неоспоримый фундамент объективных ценностей; самая поверхностная его (поэта) оценка – есть результат развития и усугубления мировой эстетической мысли (если поэт – антиэстет, то мировой антиэстетической), и сам творец понимает это.

Вот почему он так привержен своим оценкам и вот почему он считает верхом идиотизма доказывать её. Ибо она – ОБЪЕКТИВНА. САМООЧЕВИДНА. Как шарообразность земли (весьма сомнительное сравнение). Поэт, аргументирующий своё суждение, подобен юродствующему ученику, который в наше время у школьной доски яростно доказывает, что земля – всё-таки шар.

Возможно, когда-то была неоходимость отчаянного доказательства. Но время – ещё тот мэтр алогизма, управляемый механизмом обреченной внутренней логичности. Нужно было время, чтобы шарообразность земли стала аксиомой. То же самое время понадобилось в процессе её становления для того, чтобы поэт смог ощутить нечто безотчётное, а именно – свою изначальность, и апробировать свои сомнительные истины как законы. Поэт всегда фатально прав, как покупатель (не у нас).

Впрочем, показательно, что внутрипоэтическое чутьё у поэтов всегда опережало рост общественного сознания. И своё право на субъективную истину поэты табуировали задолго до изысканий Коперника.

Что это доказывает?

А ничего.

Не навязывайте своё мнение творцу, дорогие читатели. И можете даже не высказывать его.

Нет, оно нам интересно.

Но лишь в том случае, если оно (мнение) нас удовлетворяет.

Если ваше мнение не способно удовлетворить нас – что вполне возможно вследствие разности поэтического и читательского темпераментов, не говоря уже о загонах поэтической физиологии – т.е. если ваше мнение расходится с нашим собственным – держите его при себе.

Это же очевидно. Если вам хочется что-то сказать – пишите стихи.

На худой конец – прозу.

Это гораздо более нравственно, чем донимать поэта своими мнениями.

Обратим оружие всего эшелона критиков против него самого!

Да пишут они сами и да критикуют самих себя!

Критика! Хватит плестись в обозе литературы!

Вырывайтесь вперёд, брызгая пеной, выпускай сама себе кишки и поглощай их с аппетитом, добавляя по вкусу окололитературные специи!

Пишите и вы, дорогие читатели! Книголюбы, объединяйтесь под лозунгом: «УБЕЙ В СЕБЕ ЧИТАТЕЛЯ!»

Да здравствует всеобщая грамотность!

Да здравствует всесоюзное (для начала) движение советских графоманов под девизом «Я – ГЕНИЙ!»

Помните об изначальности! (нашей)

И своей.

Пуще ока берегите святыню своего мнения.

Пятигорск 1987

Уоллес Стивенс

В переводе Майского

Разочарование по поводу десяти часов утра

Об эту пору
Икота, дремота
Ночные рубахи
Взмокли от пота

И нет никого
В носках с рюшами
В тюрбанах с перьями
В кушаках шитых бисером,
В переплетах золотом.
Под шелком-пологом

Нет полос красных,
Нет ряби зеленой,
Не проходит по склону
Пара влюбленных

Сквозь луч золотой

И воздух дрожащий

Только старый матрос
Завалившийся с пьяну,
Ищет красного тигра
Не снимая ботинок.

А это от Цветкова, тоже заметный переводчик

УТРАТА ИЛЛЮЗИЙ В ДЕСЯТЬ ЧАСОВ

Дома полны призраков
Белых ночных сорочек.
Ни одной зеленой
Или фиолетовой с зеленой каймой,
Или зеленой с желтой каймой,
Или желтой с синей каймой.
Никаких диковин,
Кружевных носков
Или бисерных поясов.
Люди не собираются
Видеть во сне павианов или барвинки.
Лишь кое-где старый матрос,
Пьяный и уснувший в сапогах,
Ловит тигров
В красную погоду.

А это оригинал, пожалуйста:

Disillusionment of Ten O'Clock - Poem by Wallace Stevens

The houses are haunted
By white night-gowns.
None are green,
Or purple with green rings,
Or green with yellow rings,
Or yellow with blue rings.
None of them are strange,
With socks of lace
And beaded ceintures.
People are not going
To dream of baboons and periwinkles.
Only, here and there, an old sailor,
Drunk and asleep in his boots,
Catches Tigers
In red weather.

А это мой скромный труд:

Казалось бы, десять часов!

А дома всё привиденчено

Рубахами белыми взмахами

Не зелено ничертелено

Не пурпурно даже с прозеленью,

Не желтушно с позеленностью,

И даже не странностно с желтостным,

А поясно-бисерно здесь!

Носки с голубыми оборками

А люди как будто оборвыши

Не снится, не мнится им пафосно

Улиточный обезьян.

И только матросику пьяному,

Заснувшему в вяляных валенках,

Привидится красно прилипчиво

Тигрявистый шаробан.

Записки усталого человека

Встреча с читателем

Встреча с читателем всегда интересна, тем более с почитателем – что может быть милее сердцу (см. соответствующие места в размышлизмах Второго)? Собственно, я бы не встретился, если бы не моя жёнушка. Это она разговорчива, это с ней заговаривают, а я объявляюсь, когда уже связи налажены. Иначе я так и стоял бы рядом с почитателем, не зная, что он таковым является. Почитатель нас  в лицо не знает, не может знать, мы не мельтешим фотографиями. Лишнее.

Но вот он – первый и пока единственный читатель, с которым я познакомился. Зовут его Семён Рондин и он дедушка Шели. Что ж, приятно познакомиться. Мы встретились пару раз на остановке школьного автобуса. Началась школа, поздравляю! Нашим девочкам уже почти восемь. Они удивительно похожи, как сёстры. Те же сероватые глаза, та же субтильность, только у Шели волосы вьются на пол-оборота круче.

Жена представила меня не как учителя французского для новоприбывших, а как редактора «Мизантропа». Поэтому на встречу со мной Семён принёс стишок. Нет, не великий стих, а скорее стёб с наездом. Вот он, его перл, Семёна т.е.

Феликс, Феликс, ты могуч,

Молод, крепок и везуч.

Лишь шинели длинной нет...

Как обходишься? – секрет.

Этот оборот с шинелью я совсем не воспринял. Семён мне потом объяснил, мол, Дзержинский, памятник в Москве, как же ты не уловил. Каюсь, как же, снесли его в 1991, когда меня уже не было в России, а теперь коммунисты в Думе хотят вернуть его на Лубянку. Мне попался забавный сайт. Если пойти на профиль автора, то прочитается следующее:

«Ну че, я не как все? Вот решил свой ЖыЖы открыть. В свободное время (ох) от занятий Историей, так сказать.

Для начала небольшое разъяснение: откуда взялся Maz’ar? А то все уже надоели. И так склоняют, и эдак. Кааааароче: Маз’ар есть сокращение от Мизрах Эйропа (сиречь Восточная Европа на Святом Языке). А почему? А потому, что в какой-то мере мы все вышли оттуда, прямо как из гоголевской (רחמנא ליצלן) шинели. Хотя по другим моим подсчетам, алэ идн зайнен фун Ирак. И не надо ля-ля про Садама. Мы там были раньше. А не верите, спросите Авраама. А цифры на что? А это, как говаривал рав-нагад (главный прапорщик) Габи Бар-Хен – Мажи? Же мешуваг. Ве аль-чишаль лама! Для тех кто не понял, краткий перевод: It's classified! (к сожалению, его колоритный прононс, исчезавший, как только мы оставались тет-а-тет, передать нельзя). Вот такие вот дела.»

Дальнейшее не требует комментариев. Вот у него на ЖыЖы я и нашёл рассказ о сносе памятника железному Феликсу. Забавно, почитайте.

Продолжение стихотворного экспромта Семёна я из скромности утаю, а вместо этого – вот – экспромт одного моего согруппника на моей (вернее, институтской, стенной, орган комсомольской и профсоюзной организации института) газете:

«Как всё-таки время бывает сурово,

Был Феликс железный, стал Феликс дубовый».

Я сохранил и вот – умиляюсь.

О Семёне. Ещё. Понятно, с Украины, понятно, житель Израиля, семьдесят с гаком, на пенсии, в прошлом инженер, специалист по гидравлическим приводам к металлорежущим станкам – серьёзный человек, рационализатор, а теперь вдруг, такая блажь, стал стишками баловаться. Я знаю, есть у него где-то затаённая тетрадка. Но такие люди сразу не открываются, а времени у меня познакомиться с ним поближе, увы, нет. Он на днях возвращается на историческую родину.

Принёс ещё мне детский стишок, который написал для внучки. Простенький такой, без претензий.

Я прочитал своей малышке, она одобрила, но сказала, что сама она стихов писать не умеет. Я говорю – это наживное. Вот поживёшь, как дедушка Семён, глядишь и научишься. Тебе какой-нибудь редактор-мизантроп ещё и спасибо скажет. Поулыбались.

Вот неожиданность в Мизантропе – детский стишок от Семёна Рондина.

Паровоз

В детский парк недавно

Прибыл паровоз.

Для чего приехал?

И кого привёз?

Дети очень рады –

Есть куда залесть,

А внутри – сиденья,

Можно и присесть.

Паровоз – не страшный,

Вовсе не гудит.

Чудненький, прекрасный,

Смотрит и молчит.

Выкрашен он в красный,

Серый, чёрный цвет,

Смотрится отлично,

Просто, как портрет.

А ещё в нём много

Чёрненьких колёс,

Жаль, что он не едет,

Чудо-паровоз.

Любят наши дети

Паровозик свой.

Часто навещают,

Словно он – родной.

Рядышком проходит

И большой – гу-ди-и-и-ит.

Так вот он с сыночком

Сократил я сильно, каюсь, исключительно потому, что мало места на моей страничке, а то бы... конешшшно...

 Кстати, тетрадку заветную Семён мне таки принёс. Но это – в другой раз, отдельная история.