Мизантроп 32

№32

Записки усталого человека

О Пьецухе

Есть люди знающие, кто не выпадал из литературного процесса, для который имя Вячеслава Пьецуха не пустой звук, а я, каюсь, совсем недавно прочитал две его книги Государственное дитя 1997 года, вышедшая в издательстве Вагриус и Заколдованная страна в Центрполиграф 2001 года. Прочитал, потому что я дочитываю до конца любую книгу, которая попадается мне в руки. Но, пока читал, я заметил, что речь почти всё время идёт об одном и том же: что за безобразная, гадкая страна, за что я только её люблю, но ведь люблю же, что с этим поделаешь?

В повести Государственное дитя, не случайно давшей название всему сборнику говорится об одном типе, самозванце, который не сумел стать главным, но всё равно стал кем-то, Агентом, который может вести себя, как угодно, потому что должен выполнить одно чрезвычайное поручение и одновременно должен избегнуть смерти от руки наёмного убийцы. Дикость непросветная, слог заковыристый, с претензией на просторечье, фантастический в своём нравственном убожестве, понимаю, это для нужд повести! Текст перемежается снотворными письмами от бывшей жены, которая как Ольга поёт свою лебединую песню из глухой провинции.

Персонажи Пьецуха стремятся завоевать столицу, оставаясь провинциалами и утверждая, что столица – та же провинция, только занозистей. Третий Рим – другая повесть из этого сборника – не менее феерична. Идея создать монумент Ленину высотой повыше Эйфелевой башни, чей постамент послужил бы Двоцом Советов, а в голове у Ленина расположить библиотеку, чтобы площадь не пустовала – по сути так же провинциальна, как само желание ВЕЛИКОГО.

Сталин в этой повести ехидно спрашивает, а что мы разместим в штанах вождя мирового пролетариата? И это, пожалуй, единственная «столичная» мысль в этом сборника, кроме водки, которая тоже бывает столичной.

Пьецух последовательно насаждает «дремучесть», говоря о больших и малых делах русского народа. Нужен новый идеал, чтобы пьяненький мужик перестал похмеляться, а сделал бы что-то ГРАНДИОЗНОЕ. И Пьецух в повести Рука, такой идеал находит, но из-за пустяка, мелочи, из-за слишком умной собаки всё рушится, все надежды и т.сказать чаяния. А так всё красиво вырисовывалось: вот если до определённого возраста ты сможешь прожить праведно (читай – трезво), то получишь право на переезд в Гренландию, где уже настоящий коммунизм, а не ананасцы лопуховые.

А Бдения с Гёте, когда нам с того света рассказывают кто мы такие и как нам жить! Глухо, беспросветно, пьяно – вот как звучит проза Пьецуха. Предлагаю ввести виртуальную премию Мизантропа и табель мизантропических рангов, в котором Вячеславу Алексеевичу мы дали бы чин коллежского регистратора, который даёт право на личное дворянство. Счастливо вам подворянить, Вячеслав Алексеевич.

Во втором сборнике, прочитанном мною, повесть Заколдованная страна выполнена в той же пьецуховой манере, в которой исторические факты перестают быть таковыми, а становятся площадкой для его игр в литературу. Всё те же полупьяные персонажы, всё та же дикая Россия, которую автор любит, но по-лермонтовски «странною любовью».

Этот второй сборник имеет четыре подраздела, а именно: повести, рассказы, биографии и эссе. Ну, если с повестями и рассказами мы более или менее разобрались, то биографии и эссе требуют всё же пристального внимания. Во-первых, биографии вообще привлекают меня, а именно – превращение заурядного в незаурядное, потому что всякие бытийные факты превращаются в нечно значимое только если на них взглянуть через призму всей жизни в целом. Тогда они могут сложиться в мозаику значимую и значительную. А во-вторых, тут речь не о каких-то там биографиях, а о биографиях литераторов, что, так сказать, усугубляет...

Вот биография, первая, озаглавленная Колобок. Кто может догадаться о ком пойдёт речь? С трёх попыток. 1. Начинается с признания, что художественную прозу читать всё труднее, 2. что если уж и читать, то путевые заметки да дневники, при условии, 3. что они «принадлежат культурному и разборчивому перу». И последнее: пусть сочинитель их не будет литературным страдальцем, хотя  не исключается страдальчество, скажем, бытийное.

Из этих предпосылок подготовленный читатеть должен угадать, что речь пойдёт о Михаиле Михайловиче Пришвине, и не подготовленный – с удивлением узнает, что именно этот писатель подходит под пьецуховское определение интересного чтива. Я лично знаю Пришвина из фрагментов, используемых в учебниках русского языка первого, второго и третьего классов начальной школы, по которым учились мои дети. Видимо, я ещё не достиг зрелого возраста, когда внимание моё привлечёт писатель Пришвин. Но, всё же, я уже к этому возрасту подкрадываюсь, раз уж читаю биографии и эссе Пьецуха. У этого автора такой подбор «фактов» (я потому закавычил это слово, что поверить трудно, а искать доказательства ломает) из жизни избранного им писателя, что только удивляйся:

... мальчиком он бежал в некую выдуманную страну, был пойман становым приставом Крупникиным, подвергнут осмеянию и доставлен под отчий кров. Из 3-го класса елецкой гимназии его исключили как грубияна по доносу учителя географии Василия Васильевича Розанова, будущего мыслителя, известного на всю Русь, который, в частности, очень гордился тем, что женат на любовнице Достоевского... (потом ещё несколько «фактов» биографии и...) – и тут-то явились большевики.

А почему Колобок? А потому что был перекати-поле Михаил Пришвин, а ещё «приземистый и кругленький», за что и получил от Пьецуха это прозвище. Он «всех улестил, всех обманул, избежал кары за «абстрактный гуманизм», оставил по себе чудесную прозу, которая вроде бы никак не могла проявиться в царстве большевиков, снискал всеобщее уважение, дожил до восьмидесяти одного года и скончался смертью праведника, во сне.»

А ещё у Пришвина есть повесть За волшебным колобком. И дальше Пьецух пересказывает главу «У варягов» и удивляется, что норвежцы и поморы, хоть и в постоянном контакте друг с другом, а всё же разные: одни – культурные («веет неуловимой культурностью») и другие – вернуться оттуда и «опять своё», пьют, дебоширят и лодырничают. А далее – про «опять своё», т.е. любимая тема Пьецуха: что ж это за России такая, которая никак ничему научиться не может, а «мы всё сидим сирые, злые, нелюбимые и перманентным образом на бобах...», и опять с теми же вкось прочитанными историческими «фактами»: Ингвар – он же Игорь. И опять, и снова Пьецух повторяет, но борзо, броско, наглядно, это верно, но повторяет с какой-то маниакальной настойчивостью какой русич дурак и как не умеет он жить «нормально» и, по ощущению от чтения прозы Пьецуха, только тем и самобытен.

Если почитать другие биографии и того пуще эссе Пьецуха, например, В чём наша вера, то в какой-то момент наступит пресыщение и ты скажешь, ведь умеет же человек языком вертеть, ведь и таланта ему не занимать, ведь и вгляд остёр и всё-то он подмечает, а читать его – устанешь, и любопытно, и тошно. И чем-то он родня Дмитрию Быкову, претендующему на свой, особый взгляд на литературу. Да и только ли ему? Мне так кажется, что в России и нет более писателей иного типа, а только зловредные интеллектуалы, которые сопереживая – высмеивают, сострадая – ёрничают, и не жизнь проживают, а жвачку пережёвывают, уже и ни цвета, ни запаха, ни вкуса в этой жвачке, а они всё жуют и жуют.

Пудель

Поэма с посвящением, прологом и эпилогом

Помнится месяц тому назад мы объявили о новом поэтическом состязании: предполагалось написать поэму исходя из единственного слова, которое стало бы названием поэмы. Обычно мы давали себе более жёсткие сроки, но тогда мы были студентами и времени у нас было невпроворот, а теперь мы занятые люди, поэтому дали себе месяц! Да за такой период можно вообще забыть о поэме, знаете, когда быт заедает. Но вот – первая ласточка от Первого, от меня то есть.

Поэма с таким названием не может быть чем-то иным, как только размышлением о бытие и об искусстве, формально она тяготеет к Германии и хочет ограничить себя двумя авторами: Шопенгауэр и Гёте. У первого были пудели, причём он приобретал очередного после смерти предыдущего. Век пуделя короток, всего двенадцать-пятнадцать лет. А Шопенгауэр прожил 72 года, т.е. мог теоретически пережить шестерых пуделей. Но точных исторических сведений о числе его пуделей у нас нет, да мы и не искали. А Гёте, что ж, он говорит о Пуделе-Мефистофеле и этого нам достаточно. Итак, приступим

Посвящение

С каким сбродом приходится цацкаться,

Положительно не пойму,

Кто ввёл в моду дурацкие лацканы,

А для женщин рюш и кайму?

Кто придумал долготерпение,

Удручающую возню

Долга с пошлостью в средостении,

Где душа гниёт на корню?

Кто, скажите, вымаливал почести,

Кто осмелился присягнуть

Не отечеству и не отчеству,

А  любому, кто носит галун.

Мне б хотелось кому достойному

Посвятить эти двадцать строк,

Но, похоже, в стране отстойников

Только пёс мой – единый бог!

Я ему посвящаю, пуделю,

Что покорно у ног моих лёг,

Эти вирши, все, сколько будет их...

И пролог ему, и эпилог!

Пролог

Резвишься ты, мой пудель, веселишься,

Всё бы тебе прыжки, всё бы шалить.

Бежать стремглав, куда? Душа болит

И ноет как бессмысленная ижица.

В тебе, я знаю, есть порядок высший,

Познал ты суть вещей, их строй и ход.

Я знаю, ты пройдоха из пройдох,

Ты потому, мой пёс, и веселишься?

Тебе смешны мои усилья, немочь,

Тщета познанья, призрачность наук,

Тебе милей охота, милый друг,

А прочее – ты почитаешь – мелочь!

Что ж, я согласен, эй, поколобродим,

Пойдём туда, где волью дышит дух,

Где пара крепких, звонких оплеух

Значительней гомункулуса в колбе,

Где люд простой, как ты, мой верный пудель,

Где в простоте рождается любовь,

А если смажут – прямо в глаз, не в бровь,

И тот, кто бьёт, нимало не подсуден.

И если скажут – могут припечатать,

И мало не покажется, поверь.

Беги, мой пёс, тебе открыта дверь,

Беги из кельи, нет, из каземата!

Я за тобой... возьму с собой в дорогу

Горбушку хлеба и в тряпицу соль,

Не хочешь ждать – беги, беги, изволь,

Найдёмся, коль угодно будет Богу.

Эпилог

Вот и вернулись мы домой, дружище!

Теперь припомнить можно, как да что...

Куда носило нас, но, погоди... постой,

Порою забываем мы, что ищем.

А ты, ты помнишь, отчего же

Пустились в путь мы, дом не заперев,

Оставив всё не ради дамы треф,

Без почестей, положенных вельможе,

Зачем с тобой, валяя дурака, мы

Прошли пол-мира, чтобы вызнать что?

Нет, погоди, шалишь, дружок, постой...

Затем чтоб в дом вернуться стариками?

А где же истина, где простота, исчадье!

Где смысл, тобой обещанный, но, нет...

Ты лишь приманка для иных тенет,

Хоть разговор с тобою мне отраден.

Давай поговорим. И у тебя подагра.

И ты хромаешь, и готов прилечь

У ног моих, мою послушать речь,

Хотя тебе-то всё равно, бедняга.

Давай поговорим. В те золотые дни мы

Беспечны были, ждали перемен

И смело шли навстречу им. Милей

Вельмож нам были пилигримы.

Привольно у костра судили мы о Боге,

Его не понимая, но легко

Живописуя промыслы Его

И помышляя только о Дороге.

Вела нас Вера или Проведенье,

Такие тонкости, тебе плевать на них!

Мне приходилось верить за двоих,

Чтоб не устать шагать через ступени

К вершинам пирамид, что по себе воздвигли

Любовь и Страсть, Отчаянье и Боль,

Волненья ревности и избранная роль

Жреца и стража каждой пирамиды.

Любовь. Любовь. Любовь. За облаками

Твоя вершина. Издали видна

Пирамидальная структура: Он, Она,

Подножие, Алтарь. Врата. А за вратами

То таинство, что страсть венчает лобызаньем,

И жар сердец, безумья стон и страх

Пропасть в безумии. Весёлый вертопрах,

Собачья свадьба – вот твоё призванье!

А у людей любовь питает ревность,

Предосудительная Страсть цветёт

Как яблоня весной, и зачинает плод,

И на одном корню и дерево, и древность.

Сколь отдалённы наши рубежи,

Идёшь, конца и края нет, ты, пеший,

Так незаметно сделался нездешним,

Но от судьбы и ты не убежишь.

Любовь предаст, любовь тебя обманет.

Сегодня счастлив ты, а завтра без гроша,

Как в песенке простой «тобой лишь дорожа»

На алтаре любви ты предан на закланье.

И вот Отчаянье уже идёт на смену

Тщете надежд, и радужных надежд!

Ты слушаешь ли, пёс? Свинья не съест,

Когда и Бог не выдаст за измену.

А Ревность и Отчаяние в паре,

Идут  за нами по пятам и ждут,

Кому из них отдашься прежде. Врут,

Пытаясь разобраться, кто не в праве,

Кто в праве кем повелевать, мятежить

Кого, кому внушать любовь,

И с кем сражаться за незримый кров

Под небом нежити кому какая нежить?

Прости меня, товарищ мой безмолвный,

Прости, что докучаю болтовнёй,

Вернулись мы домой, а что нам дом?

Неужто эти стены кров нам?

Когда-то я корпел над книгами и вечность

Провидел в умствованьях, жил

Мечтою о гомункулусе, пил

Я глистный порошок и грешно

В ретортах я заваривал, колдуя,

Настоянный на испражненьях прах,

Всё по рецепту Парацельса. Швах

Дела мои. И скоро, друг, уйду я

Тебя опередив. Ты выиграл пари.

А я уйду, увы, чудес не сотворив.

Записки у изголовья

С этим типом ничего не выйдет, - говорили они, выходя от меня, спускаясь по лестнице, и я это мог слышать ещё ясно. Теперь он снова хочет спать после девяти и жить, как зверь-храпун. Я это предчувствовал ещё четыре года назад. Они не были неправы, мои друзья... Сегодня в городе давали музыкальный ужин, с танцами, декламацией и что им во мне, мужлане, который только испортит веселье. Нет, это было бы невозможно. Я не мог идти. Почему я должен посещать их чай с танцами или их бутерброды под пение, где и я (я это знаю наперёд) должен буду петь и веселиться?

Была такая ситуация и у Эмиля Неллигана, как можно догадаться из его стихов, о чём говорят свидетельства очевидцев. Листая сборник Поэты Квебека, я был немало удивлён, не обнаружив в подборке стихов Неллигана Романс вина, хотя это одно из самых хрестоматийных его произведений, вместе с Золотым фрегатом, о котором отдельный разговор. Впрочем, перевести на русский Романс вина хоть сколько-нибудь адекватно совсем не просто. Я принимался за перевод многожды и многожды бросал, не доведя до ума.

Вот одно из начал:

В зелёной вспышке радости смешались.

Моё вино. И этот майский вечер,

И сонмы птиц надежды, боль и жалость,

Прелюдией вина и я привечен.

Прекрасный майский вечер, ветр отваги!

Шарманка надрывается протяжно:

Зелёные лучи и пурпур влажный –

То сердце дня пронзают наши шпаги.

Я весел! Весел! В мой хрусталь поющий

Налей ещё вина, ещё и снова!

Пей, чтоб забылись песни птицелова,

Чтоб я забыться мог в толпе гнетущей!

Я весел! Весел! Вот наука пьяни –

Мечтать о славе в праздных этих виршах,

Стихи  во время поминальных пиршенств

Звучат, как колокол, в густом тумане

                                                                                (перевод 1998 года, не завершён)

Надо, разумеется дать и оригинал, чтобы было на что опираться в суждениях. Вообще, переводы стихов без оригинала – это голый король. Как можно поверить переводчику, как можно получить эстетическое наслаждение, как можно узнать о поэте, если невозможно свериться с первоисточником? Вы скажете, что далеко не все могут читать и понимать по-французски, да что там, а по-японски? Кто из нашего брата в состоянии читать хокку в оригинале? Да, тут нечем крыть. Хотя звучание и подстрочник воспроизвести всё же можно. Я до сих пор помню ястребиный клёкот трёхстиший Басё в презентации одного из самых загадочных людей, когда-либо мною встреченных. Я даже не знал его имени, но читал его рассуждения о буддизме, о медитации и о поэзии хайку и хокку (что, впрочем, одно и то же, если не быть пуристом и не говорить в этой связи о танка и о ренге). Так вот мне кажется, что без звучания и без подстрочника  о стихах иноязычных поэтов вообще не стоит говорить. Мы тут в Квебеке в привилегированном положении, потому что можем читать в оригинале (кто не слишком ленив для этого) великих франкоязычных мастеров поэзии и устраивать конкурсы на лучший перевод того или иного стихотворения. При этом каждый из переводчиков может самодостаточно считать свой перевод совершенным.

Возвращаясь к хрестоматийному стихотворению Неллигана, почему бы не устроить конкурс на лучший перевод, опубликовать в газете, попросить читателей высказаться по поводу прочитанного, опираясь на оригинал, разумеется! Переводчики могут представить на читательский суд более одной версии... Блаженство! Вот она – великая игра в бисер, выдуманная Гессе, а вернее – подслушанная им у своей души, воспитанной буддизмом и танка.

А что, переводите, пишите, присылайте:

felixmisanthrope@gmail.com

Пожалуйста, оригинал

Tout se mêle en un vif éclat de gaieté verte
O le beau soir de mai ! Tous les oiseaux en chœur,
Ainsi que les espoirs naguère à mon cœur,
Modulent leur prélude à ma croisée ouverte.
O le beau soir de mai ! le joyeux soir de mai !
Un orgue au loin éclate en froides mélopées;
Et les rayons, ainsi que de pourpres épées,
Percent le cœur du jour qui se meurt parfumé.
Je suis gai! je suis gai ! Dans le cristal qui chante,
Verse, verse le vin ! verse encore et toujours,
Que je puisse oublier la tristesse des jours,
Dans le dédain que j'ai de la foule méchante !
Je suis gai ! je suis gai ! Vive le vin et l'Art !...
J'ai le rêve de faire aussi des vers célèbres,
Des vers qui gémiront les musiques funèbres
Des vents d'automne au loin passant dans le brouillard.
C'est le règne du rire amer et de la rage
De se savoir poète et objet du mépris,
De se savoir un cœur et de n'être compris
Que par le clair de lune et les grands soirs d'orage !
Femmes ! je bois à vous qui riez du chemin
Ou l'Idéal m'appelle en ouvrant ses bras roses;
Je bois à vous surtout, hommes aux fronts moroses
Qui dédaignez ma vie et repoussez ma main !
Pendant que tout l'azur s'étoile dans la gloire,
Et qu'un rythme s'entonne au renouveau doré,
Sur le jour expirant je n'ai donc pas pleuré,
Moi qui marche à tâtons dans ma jeunesse noire !
Je suis gai ! je suis gai ! Vive le soir de mai !
Je suis follement gai, sans être pourtant ivre !...
Serait-ce que je suis enfin heureux de vivre;
Enfin mon cœur est-il guéri d'avoir aimé ?
Les cloches ont chanté; le vent du soir odore...
Et pendant que le vin ruisselle à joyeux flots,
Je suis gai, si gai, dans mon rire sonore,
Oh ! si gai, que j'ai peur d'éclater en sanglots !

Émile Nelligan (la romance du vin -1899)

При желании можно послушать эти стихи в исполнении разных артистов, на Ютюбе есть три версии – слушай, хоть заслушайся!

А это ещё один вариант, возможный, но не окончательный... Господа переводчики, подключайтесь!

Смешалось всё в зелёных струях мая.

Прекрасный вечер! Стройный птичий хор

И хоровод надежд, и весь сердечный вздор

Сливаются в прелюд, берут своё начало.

Прекрасный вечер, дивный вечер мая!

Вдали гармоники мятежной переливы.

И шпаги солнечных лучей, игривы,

Пронзают сердце дня. День умирает ало.

Я весел, весел я! В хрусталь поющий лей

И не жалей вина! Вновь наполняй бокалы,

Чтоб мог я пренебречь толпой, чтоб не мешала

Она мне позабыть тоску холодных дней!

Я весел, весел я! Искусство и вино

Благословляю и мечтаю в звонких

Стихах прославиться, не в гулких, ломких,

Как ветер осени, бросающий в озноб.

Не в царстве желчи, а в родных пенатах,

Я знаю, что поэт всегда и всем смешон,

Но, золотое сердце, понят он

И лунным светом, и дружком пернатым!

О, женщины! Я пью за ту дорогу,

Ведущую к мечте, осмеянную вами!

Я пью и за мужчин с нахмуренными лбами,

Пусть им не до меня, их мучает изжога.

Покуда вся лазурь рассвечена звездàми

И золотой заре пока не сложен гимн,

Над умершим рыдать не стану и руки

Не попрошу, во тьме отчаянья блуждая.

Я весел, весел я! Какой прекрасный вечер!

Безумно весел я, хотя совсем не пьян!

Не потому ль, что в сердце ураган

Улёгся и платить за счастье жить мне нечем!

Чу! Колокол поёт... Зачем же мне стараться

И петь вина весёлые потоки,

Я весел просто так, как веселы пророки,

Я весел так, что впору разрыдаться!

                                                                                (перевод 2006)

Майским вечером 1899 года, Неллиган, которому тогда было 19 лет, прочитал это стихотворение, этот мальчишеский вопль отчаяния на открытом литературном вечере монреальской литературной школы. Это было его последнее выступление; через два месяца его упрятали в психушку, где он и умер 18 ноября 1941 года в возрасте 63 лет. Грустная история. Ещё можно посмотреть фильм о нём, и оперу (музыкальную комедию) Андре Ганьона на либретто Мишеля Трембле (это всё очень известные имена).