Ода Сен-Лорану
( продолжение, начало №№ 61, 62)
Уильям Чапман
(1850-1917)
Литературные
войны поэтов – явление не редкое. Иногда она закладывает основы словесности,
как было в России, когда столкнулись лбами Ломоносов, Тредиаковкий и Сумароков
в середине 18 века, когда поэзия перестала быть придворной забавой, а заявила о
себе в полный голос, как самостоятельное и такое значимое искусство.
Замечательно, что первая и единственная совместная книжка трёх авторов была тем
же, чем поэзогруппа « Cum Grano Salis » занималась вполне сознательно
на протяжении почти пяти лет! Называлась эта книжка так:
Три оды парафрастические
псалма 143, сочиненные чрез трех стихотворцев, из которых каждый одну сложил
особливо.
Это,
кстати, то же, к чему я призываю моих читателей: сочиняйте со мной вместе, будь
то цикл стихотворений на заданную тему или перевод стихов квебекских поэтов,
чтобы тем самым обогатиться духовно самим и обогатить нашу общую духовную
копилку.
Так
вот, о литературных войнах.
Была
такая литературная война и в Квебеке, примерно сто пятьдесят лет после
российской. Воевали Луи Фрешетт и Уильям Чапман. Собственно, воевал в основном
Чапман, а Фрешетта защищали его сторонники. Об этой войне стоит рассказать
подробней.
Вот
перед нами одиозная фигура Уильяма Чапмана. Высокий лоб, чёлочка зачёсана на
левую сторону, благородные усы, в осанке величие. Его отец был преуспевающим
торговцем, его мать была сестрой Франсуа-Реаля Анжера, поэта, писателя,
адвоката и журналиста, занимавшего посты в верховных судах Квебека (он был
одним из тех адвокатов, кто, вместе с Луи-Ипполитом Лафонтеном, положил конец
феодальной системе землевладения, установленной ещё французским режимом). Сын
Анжера от первого брака, Огюст Реаль Анжер был лейтенантом-губернатором
Квебека. Это так, к слову.
Об
Уильяме Чапмане журнал «Лё Монд» в 1889 году опубликует такой анекдот: будучи
мальчиком, впервые прочитав стихи, Чампан заявил, что он тоже будет поэтом!
Эта
идея не оставляла его, когда он по настоянию отца учился на коммерческих
курсах. В конечном итоге он вышел на службу, был клерком в нотариальной
конторе, проявил свой патриотический долг, став на пару месяцев знаменосцем
третьего батальона в Босе (с этим батальоном он дойдёт до Сен-Марис, Онтарио,
во время фенианских набегов в 1870 году). В это время ему было только двадцать
лет. Тремя годами позже он станет студентом юридического факультета Лавальского
университета в Квебеке, но предпочтёт участвовать в поэтическом конкурсе,
организованном этим университетом, забросит учёбу, но его поэма Алгонкинка будет
отмечена специальной грамотой и войдёт в его первый поэтический сборник Квебекуазки
(звучит непривычно, возможно, лучше было бы сказать «Женщины Квебека», но тогда
и поэму следовало бы перевести, как «женщина из племени Алгонкин», дикость
какая-то!)
Забавно,
что Чампан балуется посвящениями. Он посвящает свои стихи известным личностям,
поэтам и политикам, бывшим на виду – Касгрэн, Сюльт, Мак-Ферсон ЛеМуан ( о
некоторых мы упоминали в прежних выпусках «Мизантропа»). Тем самым он
налаживает связи, втирается в доверие. Посвящает одно из стихотворений
возвращению на родину после пяти лет изгнания поэту Луи Фрешетту. В этом
стихотворении Чапман говорит о Фрешетте, как о «великом поэте» (1871).
15
мая 1884 года на ежегодном банкете национального Клуба Чапман читает
своё стихотворение Мать и дитя. Фрешетт встаёт и публично благодарит
Чапмана за это стихотворение.
Подобно
Фрешетту, но по совершенно иным мотивам, Чапман проведёт несколько лет в
Соединённых Штатах, побывает во Франции, вернётся в Квебек, станет сотрудничать
с Минервой, выпустит сборник Листья клёна, в котором будет
великое множество посвящений, в том числе Луи Фрешетту, но и Жюлю Кларети,
члену французской Академии, а ещё Огюсту-Реалю Анжеру, своему дяде губернатору
Квебека, который обеспечит его непыльной, но очень хорошо оплачиваемой
работёнкой в правительстве.
Но
вот что-то такое произошло, о чём умалчивают мои источники. Чапман публикует в
газетах серию яростных, можно даже сказать злобных памфлетов, направленных
против Луи Фрешетта, которого он обвиняет в плагиате. Надо сказать, что в
поэтической среде – это самое жестокое обвинение. Оно, по сути, говорит, что в
поэте нет своего, особого, индивидуального, что он насквозь вторичен, глуп,
второстепенен.
Статьи
свои Чапман опубликует книжецами: Лауреат: критика произведений Луи Фрешетта
и Два приятеля. Фрешетт стоически игнорирует нападки, зато один из его
почитателей, Поль-Марк Соваль, опубликует в Канадском Курьере ответ на
пасквили Чапмана, который озаглавит: Несостоявшийся лауреат; вор, который
кричит «Караул, грабят! (le Lauréat manqué : un voleur qui crie : Au voleur !)
Но
Чапман успокоится только после смерти Фрешетта в 1908 году. Тогда он напишет
длиннейшее стихотвовение На могиле Луи Фрешетта, в котором скажет так:
...
Мы соберём друзей и вдоль широких рек
Пойдём
гулять, забыв о прошлых расхожденьях,
И
будем истине верны в своих сужденьях,
Под
небом шёлковым счастливые навек. (перевод Вл. Васильева)
Кстати,
о «друзьях», которых у Чапмана было не густо, потому что он воевал не только с
Фрешеттом, но и со всем литературным бомондом Квебека.
Между
прочим, Уильям Чапман ответил на обвинение в несостоятельности своей в качестве
лауреата тем, что дважды был отмечен французской Академией и гордился тем, что
он – единственный канадец, удостоенный лавров этой всемирно признанной
организации дважды!
В
1901 году была учреждена Нобелевская премия. Уильям Чапман очень надеялся на
присуждение ему этой премии. Он провернул большую работу, наводя контакты,
подмазывая и подмазываясь, только чтобы его поэтические усилия получили это
наивысшее отличие. И он почти достиг желаемого. Вот только... увы, психическое
расстройство, именуемое манией преследования, увы, чрезмерные возлияния, из-за
которых его дважды упекали в санаторий с диагнозом делирий, увы, тяжба с женой,
которую он, кстати сказать, проиграл, увы, прежние нападки на коллег
литераторов не позволили ему добиться Нобеля!
Хотя
на сторону Чапмана стал Камиль Руа (см. № 60), который всячески воодушевлял
поэта на новые свершения, хотя и сам поэт, взяв себя в руки, более не
притронулся к алкоголю, хотя книги Чапмана продавались в Европе (что было
редкостью для канадских поэтов), увы, для него стало ясно, что «никогда
нобелевский комитет не увенчает меня лаврами, чтобы угодить моим компатриотам, ненавидящим меня из-за моих
схваток с Фрешеттом и Рутье, из-за моего скандального процесса с женой, из-за
моей прежней разгульной жизни»
А
между тем, какая биография! Так и просится на экран! Но мы-то стали говорить о
Чапмане не потому, что он был таким скандальным, а потому, что он написал
возвышенную оду реке Святого Лаврентия. Пересказывать стихи прозой – занятие
утомительное и глупое, согласен. Но такие вирши называть стихами тоже было бы
глупо. Поэтому, желающих ознакомиться с французским текстом – милости просим на
мой блог http://misanthropekhoush.blogspot.ca/, а я попробую
рассказать прозой то, о чём говорится в поэме.
LE SAINT-LAURENT,
À M. J. M. LEMOINE,
Salut, ô fier géant, ô
fleuve romantique,
Qui, courant t'abîmer au
sein de l'Atlantique,
Reflète dans tes eaux le
ciel du Canada,
Le ciel de mon pays enivré
d'espérance,
Et qu'aux noms
tout-puissants du Christ et de la France,
L'immortel Cartier aborda ! (...)
СЕН-ЛОРАН
Посвящается Ж.М. ЛёМуану
Привет, о, гордый великан, о, романтический поток, который, низвергаясь
в глуби Атлантики, отражает в своих водах небо Канады, воодушевлённое надеждой,
небо моей страны, той, где со всемогущими именами Христа и Франции высадился
Картье.
Я люблю тебя, моя величественная река, твои великие берега, твои
лазурные горы и дикие леса, чьи вершины, кажется, протыкают небеса, и твои
широкие долины, твои смеющиеся полуострова, мысы, скалы, живописные острова,
просторные гавани. Я люблю тебя, твои луга, твои цветущие деревни, твои города,
заросли кустарников и светлые поля, которые, принарядившись в лучшие одежды,
стелятся к твоим ногам; все жемчужины твоей величавой природы, обрамляющие твоё
зерцало богатым поясом от устья до Ниагары.
Я люблю тебя, когда Май приходит развернуть своё крыло, раскрыть пред
моими очами свою торжественную тогу,
вернуть птиц очарованым лесам; когда согревшееся дыхание душистых ветров
рябит кристалл твоих блуждающих волн, чей голос звучит тысячей анданте.
Имя твоё Сен-Лоран – это мелодия, подобная той, что у ветра, поющего
свою рапсодию в подвижных обручах твоих больших лесов, подобная той, что у
лютни, когда её ласкает дуновение ветра, крылатые маэстро, чьё пение пьянит и
скользит ночью по над полями!
Твоё имя нежней и приятней моему слуху, чем вздохи, которые иными
вечерами слышны от кувшинок, осоки и
камышей, чем нежный лепет младенца, чем плеск тонкого весла, мерно рассекающего
твои воды! Часто, когда ночь разматывает свою шаль, когда поток, засыпающий,
ласкает твою арфу, я выхожу на твой берег посидеть на плоском камне один со
своими мечтаниями.
Тогда, склонив на руки голову, смежив веки, я позволяю моим мыслям
летать, куда им вздумается... тогда мне кажется, что я слышу в твоих потоках
голоса, поющие моей разнеженной душе, как золотая лютня, славу и горести моей
кроткой родины, поющие имена наших героев!
Иногда мой неверный взгляд кажется различает в сумерках де Вольфа, перед
которым проходят бесчисленные батальоны с развевающимися на ветру славными
знамёнами; мне кажется, что я вижу Монкальма, ведущего свои войска в бой и
падающего на поле брани, сражённого картечью,
подобно Ролану в Ронсевальском ущелье. Иногда я слышу, там, на плато
Сен-Фуа возгласы пушек, взрыхляющих, дробящих почву, ряды полков градом
осколков; иной раз вижу я Леви с развевающимися волосами в гуще схватки на его
боевом корабле, настигающем побеждённых англичан.
Ещё я вижу Раймона, де Божо, д’Ибервиля, Бурламарка, Долака, де Лери,
Жюмонвилля, которые проходят перед моим взором, которые поют гимны; затем я
вижу Лоримье, Шенье, патриотов, выступающих против деспотов, их чело озарено
вспышками молний.
Да, моя река, твой ток кипит красноречием и моей душе он без конца
говорит о Франции и о геройских подвигах, дающих бессмертие! Теки же свободно и
гордо, орошай свои берега и отражай всегда грандиозный образ флага свободы!
(май, 1875)
Ну, что тут скажешь? Квебекский классицизм под соусом романтизма.
Михаил Фрумкин
\ глава, не вошедшая в повесть " Азиатская Радость "\
(продолжение, начало №№ 41-44, обложка 41-50, №№ 51, 53-59, обложка 51-60,
№№ 61, 62)
"-" Моя душа душа пробудилась в глубоком
молчании, как привыкла она к этой скуке. Ни один ребёнок не мог понять моих
удовольствий, и тогда уже я спрашивал себя, для чего явился я в этот сад и в
его пространственное продолжение, именуемое миром. Не ошибся ли я планетой, я,
живущий одиночеством и в одиночестве, точно персонаж Босха в прозрачном пузыре.
Очевидно, бычачьем. Нет у меня ни братьев, ни сестёр. Хмурый ребёнок,
прислушивающийся к шороху в его черепе.
"+" Его принесли в жертву. Вы его принесли в
жертву ! Его возложили на крест, а
больше я ничего не помню. Молотки стучали оглушительно. Я помню только, как брызнула кровь. Гвозди
прошли сквозь его ладони. Они пригвоздили его ступни. Его тело дрожало, его бил
озноб. А потом подняли крест, как тяжело поднимали крест. Уже хотели послать за
лошадьми. И меня распяли, как его распяли. Моя плоть, в неё вколотили любовь, и
его страдания стали моими, его боль стала моим наслаждением. Такова моя любовь,
и я не перестану любить даже его страдания. Любовь моя ждёт его смерти, чтобы
умереть вместе с ним ! Апостолы, что слушаете меня, грешную бабу ? Сердце моё сгорает ! Но хуже ваше отчаяние. Посмотрите туда, он
ждёт вашего взгляда ! Боитесь, Апостолы
! Не осмеливаетесь ! Кто дал тебе право говорить с нами в таком
тоне, безумная !
"-" Она росла в деревне, на свободе, но
потом её отдали в монастырь и там ей преподали житие святых. Она была
свидетельницей чудес и много раз видела дьявола во плоти. Так совершился её
переход от мистики естественного, лесов и моря, неба и полей, к мистике
сверх-естественного, потустороннего. А между тем автомобили били рекорды
скорости : 30 ! 40 ! 45 километров в час, а аэропланы действительно поднимались
в воздух. Так начинался новый век. А отец его был человеком положительным, без
дурацких идей. Он работал в архиве.
"+" Грим почти не нужен. Лицо надо подсинить
на щеках, вычернить мешки под глазами и сделать виднее морщины. Нужен седой
парик, хотя шут совсем не стар, ему тридцать два года. Почему бы тебе не
поступить в институт ? Довольно с меня. Грамоте обучен, могу читать Пушкина в
оригинале. И многое понимаю без словаря. Нельзя утрировать черты. Я не на
сцене. Лучше подумать, зачем я к нему приду ? Что я ему скажу ? Может быть это
: Я не сделал ничего плохого. Я так же
любил Учителя. Но теперь я не знаю, кто я, зачем я, что мне надо делать ?
Вырвать из земли крест ? Выдать себя в
руки палачей ? Молиться ? Кому ? И как ?
Музы
Нисколько не
удивлён тем фактом, что никто, ни одна живая душа не ответила на мой
поэтический вызов. Возможно, что все поэты в отпуске. Что им просто не попалась
в руки газета. Возможно, что поэты и вовсе не читают газет. Похоже, что «тихо
сам с собою я веду беседу». От тоски набрал эту фразу в гугле и вот:
Тихо сам с собою
я веду беседу.
Тихо сам с собою я домой приеду.
Выпью сам с собою за свое здоровье,
Тихо сам с собою я займусь любовью. (Марат Каримов из stihi.ru)
Тихо сам с собою я домой приеду.
Выпью сам с собою за свое здоровье,
Тихо сам с собою я займусь любовью. (Марат Каримов из stihi.ru)
Ну, повеселился.
Впрочем, надежда
жива. Надежда говорит: «Не забудь повторить свой электронный адрес! Вдруг
всё-таки кто-нибудь да откликнется!»
А как же, моя
дорогая! Конечно, повторю:
Каллиопа и раб
( гадание по
серебряной пластине )
Воды морской
настой, что заключон
В жемчужный
ободок, при шуме моря
Свеченьем
наполняется – и челн
Рыбацкий днищем
вновь скрежещет
По устланой сухой
морской травой
Прибрежной
гальке. Скрежетанью вторя,
Тритон подъемлет
раковину: вой
Глубинный ей
тревожит сердце. В клещи
Предчувствие
берёт пластину серебра
И плавит на
огне.
На плечи старый раб
Движением
неслышным возлагает
Тяжёлый тёплый
плед. И смотрят оба:
Луна-старуха
нищие гроши
Осенних звёзд
рассыпала, раззява.
С ненужною
бравадой из глубин
Выходит, что ни
ночь, солёный ропот,
В котором песня
слышится, в один
Нестройный шум
сливаясь.
Раб:
«Странно, право,
Дразнить Атропу.
Видишь, серебро
Уж стало ковким.»
Дева хмурит бровь
И слушает, что
шепчет ей судьба:
- Не смертью ли
исполнено гаданье?
Забыв про своего
раба.
Раб:
«Впервые вижу
дом, в котором девять
Сестёр живут так
странно. Азиат
Владычествует
ими. Дик бескрайне,
Ужасен ликом,
узловат, горбат,
Как может быть
такой приятен девам?»
Огонь сгибает серебро
в кольцо,
Окалина цветочною
пыльцой
Летит
вразброс. «Идём, скорей, идём!»
Раб:
«Куда спешит, то
слушала, стояла...
И, будто
испугалась, в смертный дом
Стремглав бежит.»
Её встречают
сёстры:
-
Вернётся?
-
Нет!
-
Скорей огня и пой!
-
Подруга, мы свободны!
-
Мало
-
Огня!
-
Зови гостей!
-
Слепой!
-
Пусть начинает гимн!
Не просто
Понять гадание...
Раб:
«Слеза из серебра
Прожгла насквозь
мне руку!»
Каллиопа:
«Бедный раб!»
