Записки усталого человека
Конкурс или Последний шанс
Началась новая
сессия. Слава богу, прошли две недели ничегонеделания и я вернулся к
преподаванию. Опять же у меня самая продвинутая группа, с которой хотелось бы
завернуть нечто такое незабываемое, расчитанное на долгий срок, потому что всё
равно выучить язык за год или даже два – практически невозможно.
Меня снова
посетило желание организовать группу изучения языка на основе переводов. На
этот раз мне представилась некая антология квебекской литературы, например, тех
же почвенников, которые уже стали доступны для перевода, т.е. прошло пятьдесят
лет со дня смерти автора и теперь его тексты можно пользовать, как угодно. Или
можно обратиться к монреальской литературной школе, романтизм, сентиментализм,
народничество и духоборство. А те ещё эстетно можно переводить экзотистов,
которые вырывались из Квебека, чтобы посетить Индии и Китаи и набраться там
поэтической праны.
Можно делать
сперва подстрочники, уясняя себе смысл текста, взятого в перевод, как в плен. А
затем уже можно пытать языка, выведывая у него детали замысла, вот как я
поступил со стихотворением Бланш Ламонтань (смотри рядом). А там уже самые
одарённые из учеников могли бы взяться за литературную шлифовку добытого
драгоценного (или полудрагоценного) камня (акме).
У меня даже есть
на примете местечко, где мои ученики могли бы встречаться для разбора того, что
было сделано дома. А общаться можно ещё и через интернет, можно создать свою
группу в живом журнале, например, чтобы участники выставляли свои тексты,
обсуждали их, советовали бы, как их улучшить. Утопия... очередная моя утопия. Я
понимаю, улыбаюсь, сочувствую. А то, может быть, превратить странички
Мизантропа в школу перевода? Плюнуть на всё и заняться чистым переводом?
Что думаете,
господа хорошие? А то на конкурс относительно перемены названия «Мизантропа»
так никто и не откликнулся, кроме одного человечка. И то хорошо! Спасибо! На
всякий случай:
Ну, хоть чайку попьём!
Обещанное
(продолжение, начало № №53-55)
Мы продолжаем тему брошенного, оставленного, покинутого и потому прo’клятого дома.
Мы говорим о традиции писателей почвенников – главном литературном течении
конца 19 и начала 20 века в Квебеке. На этот раз наше внимание привлечёт поэзия
Бланш Ламонтань (1889-1958), которая, по словам Камиля Руа (об этом человеке от
литературы надо будет обязательно сказать пару слов, но не в этот раз),
«черпала вдохновение для своих песен из воспоминаний детства, из
непосредственного восприятия природы её родного края, Гаспези. Её стихи реалистичны, описательны, она
показывает вещи такими, каковы они в скромном деревенском быту, идеализируя их
и облагораживая, придавая им высший смысл, что весьма похвально и несёт в себе
здоровое начало. Наши лучшие религиозные традиции поддерживают её поэтическое
видение мира и привязывают его к крестьянской жизни во всей её изначальной
набожности, бережно сохраняемой ею».
Таков был стиль учебников Камиля Руа и был он определяющим вплоть до
«тихой революции» в Квебеке. Цитируемый текст относится к изданию 1939 года
учебника истории канадской франкоязычной литературы. Как знать, может быть без
этой рекомендации Бланш Борегар-Ламонтань и не стала бы литературной дамой,
первой поэтессой Квебека, которая публиковала свои произведения без псевдонима
и даже не под фамилией мужа (Борегар Гектор; как выясняется никакого отношения
к Альфонсу Борегар, о котором мы говорили в предыдущем номере, не имеющем, их
много было и есть местных Добровзоровых да Любоглядовых), а под собственной
девичьей – Ламонтань.
После замужества чета Борегар-Ламонтань переезжает в Монреаль. Бланш
знакомится с Анри Бурасса, тем самым, политиком и основателем газеты «Девуар»
(«Дело»? ну, хорошо хоть не «Рабочее Дело», хотя годы те же), который предложил
ей сотрудничать с его изданием и где будет опубликован цикл стихов
«Гаспезийские зарисовки»(1913). Эти стихи сразу сделают из Бланш Ламонтань
первую и потому лучшую поэтессу Квебека. Она порвёт с газетой потому, что
Бурасса будет против предоставления женщинам права голоса. Однако Лионель Гру,
кто не знает старика Лионеля?, напишет предисловие к одному из её сборников
стихов. И это тоже зачтётся ей. Всего же она опубликует около дюжины книг
стихов и прозы.
Увы, к тридцатым годам двадцатого века о ней забудут, сама она будет
страдать ожирением, её левая нога отнимется, та самая, которую она сломала,
когда ей было девять лет, несчастный случай, и из-за которой она перестала быть
глупышкой-девчонкой, а стала задумчивым подростком, влюбчивым, но с ноткой
трагизма. Когда в 1917 году она влюбится в удалого паренька, а он трагическим
образом погибнет, ей покажется, что жизнь кончена, что теперь для неё только
одна стезя – литература.
Её снова поднимут на щит, но уже не как поэтессу, а как борца за права
женщин в Квебеке. Случится это во время «тихой» революции, вспомнят её первые
«ура-патриотические» стишки, подписанные диким образом «За Родину». Она за них,
кстати сказать, в 1911 году получила свою первую литературную премию. С чего,
собственно, всё и началось. А теперь, вот, стишок, который прекрасным образом
вписывается в наш цикл об оставленных домах.
Давайте сперва подробно разберём схему этого
стихотворения, уясним его смысл, а там уже и переведём подобающим образом.
Итак, читаем:
HYMNE À LA VIEILLE MAISON
(extrait)
Avec son air rustique et
bon,
Portant sur ses
épaules
Les verts cheveux des
saules,
Rêve notre Vieille
Maison...
Наш старый дом, несущий на своих плечах зелёные
шевелюры ив, мечтает и вид у него хороший и такой безыскусственный...
Mieux que le plus beau
paysage,
Mieux que les grèves et les
monts,
La demeure que nous
aimons
N'a jamais changé de
visage. ..
Лучше любого самого замечательного пейзажа,
лучше взморий и гор, обиталище, которое мы любим, никогда не сменившее свой
облик
C'est ici que mes aïeux ont
vécu,
Qu'ils ont souffert, qu'ils
ont aimé, que la jeunesse
Dans sa coupe d'amour leur
a versé l'ivresse,
Et qu'ils sont morts,
tombant comme tombe un vaincu.
Здесь жили мои предки, здесь страдали, любили,
здесь юность в своей чаше любви налила им допьяна и здесь же они умерли, пали,
как падают побеждённые.
C'est cette porte matinale
Qui, par un jour clair et
joyeux,
Reçut au foyer des
aïeux
L'épouse à l'âme virginale.
..
Эта дверь в утро, которое светлым и радостным
утром допустила к очагу предков супругу с девственной душой...
C'est là que, la main dans
la main,
Simples dans le bonheur,
calmes dans la souffrance,
Ils ont, le cœur nourri de
la même espérance,
Parcouru le même chemin.
Здесь же, рука об руку, простые в своём счастье,
спокойные в своём страдании, они прошли свою дорогу, питая сердце той же
надеждой.
Mais la mort guettait, d'un
œil sombre :
Un jour, le foyer, resté
seul,
Les a vus, couverts d'un
linceul,
Prendre le noir chemin de
l'ombre.
Но смерть подстерегала, мрачный взгляд: однажды
очаг, оставшись один, увидел их, как они в саване вышли на чёрную потустороннюю
дорогу (теней)
Depuis que la tombe a
repris
Leur être, un étrange
silence
S'appesantit sur leur
absence,
Et nous ne savons plus le
côté qu'ils ont pris. ..
С тех пор, как могила забрала их
существо(вание), странная тишина утяжеляется (из-за) их отсутствия, и мы не
знаем в какую сторону они ушли...
Ils vont... ils vont... Sur
quelle route,
Dans quel chemin ont-ils
posé
Leur désir épuisé,
Et tendu leur rêve en
déroute ?...
Они идут... они идут... по какой дороге, какой
путь избрало их измученное желание, выбрала их сбившаяся с дороги мечта?
Ont-ils, dans la
douceur
De ces lieux, que la foi
devine,
Ont-ils trouvé, là-bas, sur
la route divine,
Une vieille maison qui
ressemble à la leur ?...
Есть ли у них там, в сладости тех мест, о
которых догадывается вера, нашли ли они там, на божьей дороге старый дом,
которых походил бы на их собственный?
Ont-ils, dans leur âme
charnelle,
Et leur attache à la
maison,
Ont-ils, au bout de
l'horizon,
Ont-ils trouvé, Seigneur,
ta maison Éternelle ?
Есть ли у них, в их плотских душах и в их
привязанности к дому, там, на самом горизонте, нашли они, Господи, твой
предвечный дом?
(La Vieille Maison, Montréal, L'Action nationale, 1920, p. 7-9)
Ну, примерно так. Можно спорить с переводом, а можно и согласиться с этим
подстрочником. Определим принцип рифмовки АВВА, размер, что ж, позволим себе
определённую свободу, иначе мы окажемся в плену чужого и, скажем честно,
чуждого нам принципа стихосложения. Наша поэзия, как не верти, свободней!
И вот, что получилось у меня, но я, понятное дело, на совершенство не
претендую. Есть ещё поэты, которые могут из подстрочника составить приличный
стишок?
Гимн старому дому (отрывок)
Он стар, обветшал он,
но славен,
Старый дом, замечтался
о чём?
Зелёная ива над его
плечом,
Глаза закрытые ставен.
Лучше любых роскошных сказок,
Лучше всех гор и морей,
Любимый, милей и добрей,
Привычней, дороже он глазу.
Здесь жили предки мои, страдали,
Радовались, хмелея от любви,
Как воины, в трудах и тяготах нив,
Здесь же они и умирали.
Чрез эту дверь радостным утром
Вошла та супруга, весела и светла,
С душой непорочной, и жизнь расцвела:
Уют очага и неспешная мудрость...
Здесь жили те, чьё счастье – просто,
Чьи беды
чужды показушных мук,
А сердце надеждой живёт не вдруг
От колыбели и до погоста.
Но смерть поджидала, глаза смурнила,
И вот без хозяина остался очаг,
Ушли домашние с саваном на плечах,
Дорога с порога вела в могилу.
И сгинули все, провалились в бездну,
Молчанье ещё тяжелей, чем стон.
Кинешь взгляд в любую из сторон –
Повсюду одно отчужденье пресно...
Они идут, идут... по каким дорогам,
Куда направляют неверный шаг?
Измучена, истощена душа
Миражом надежд и вседневной заботой.
Найдут ли они райские кущи,
Достойные прежнего их очага,
Найдут ли силы не упрекать
Себя за то, что искали, где лучше?
Найдётся ль тогда в их душах плотских
Покой преждних дней, найдут ли они
То, что искали, что так манит
Божий покой и Его чертоги?
Возвращение Миши Фрумкина
Иногда находишь
текст и думаешь, кто автор? Смотришь на его структуру, на особенности рифмовки,
если таковая имеется, на длину фразы. Иногда случается посвящение, как в нашем
случае: А.С., увы, ничего не говорящее. Но вот, если посмотреть на бумагу (полупрозрачная,
едва не вощёная), на размер её, отнюдь не А4, на то, что текст этот сделан под
копирку... то понимаешь – это из тех времён, из уже давних, когда мы
обменивались стихами, как новостями, оставляя себе беловой вариант, посылая
две-три копии самым близким, с надеждой, что они сохранят, сберегут, а то и
размножат. А что без подписи, так оно и понятно, зачем выпячивать грудь и
колотить в нём кулаком? Мы тем и жили, вот именно этими текстами.
А теперь, будучи
за двадцать, а то и тридцать, лет от тогдашних новостей, можно вглядываться,
вчитываться, разбирать построчно, догадываться о значении, короче, наслаждаться
прошлым, ностальгировать не по стране, а по времени. Наши восьмидесятые.
расчёсываешь
волосы, в зеркале ночь. надеваешь туфли –
цветёт сирень.
плачешь над Лермонтовым.
ты убегала под
пальмы, уезжала в такси, закрыв вуалью
лицо. темно,
тепло, глухомань, вишня, черешня, сон, кино.
Анна Фёдоровна,
день проступает над самолётом как первый
кадр фильма:
просто светящийся экран будто отдёргиваем
занавеску над
ванной с запада на восток
над незнакомой
страной, я ложился в постель к шёлку
твоих комбинаций,
флаконы матово бормотали в трюмо
имена
приключений: Москва, Париж, Нью-Йорк. мы грезили.
с обрыва
окунались в сонное море, гуляли в пучину
и возвращались за
минуту до начала грозы: молнии, гром.
17 лет любви, 50,
80.
революции,
засолка огурцов, коклюш, сколько раз
начиналась весна,
и тебе говорили – умер.
ты продолжала
ставить цветы в вазу и постепенно забывала
даты, фамилии,
оставляя основное – день, ночь, валидол.
сердце вроде
птицы с подбитым крылом – трепыхается,
бьётся, но не
взлететь и, натужившись, разрывается.
в колодец
возвращается ведро и вода. до последней капли.
в детстве мы
теряем родину в траве, в слезах, прячем
в саду, не
отметив место крестом. дети любят кладбища.
становясь меньше,
сгорбившись, без зубов, мы возвращаемся
к звукам «А» «О»
«У», подползая к свету
Перечитав, уже не
сомневаешься – это творение Миши Фрумкина, характерное для него, ни с кем не
спутаешь, даже если влияние Бродского огромно, Мишин голос звучит внятно, хотя
и надрывно. Очень хочется ещё раз потрогать, подержать в руках каждую ниточку
его жемчужных строк. Задержаться на его образах, настолько естественных, что их
просто не замечаешь. Войти в его быт, увидеть воочию ту, что расчёсывала
волосы, надевала туфли, плакала над Лермонтовым, когда ей было 17 лет любви.
Какая она была взбалмошная. Как она мучала тебя. Бросала и возвращалась, а ты
страдал и принимал её вновь. И понимал, что она живёт вне тебя, что ты тоже –
не более, чем приключение, остановка в пути.
А ещё Анна
Фёдоровна. Это должно быть из Достоевского. Из «Бедных людей» или из «Братьев
Карамазовых». Это упоминание может быть доступно только тому, кто был вхож в
наш круг, ну, или кто обладает достаточным воображением, чтобы связать образ
той, семнадцатилетней сиротки, «ангельчика» с мучительницей, с той, кто под
пальмами, под вуалькой, в такси...
Кто отодвигает
занавеску душа, не думая о Мише, кто уже в самолёте, о ком будут сокрушаться
матовые флакончики духов и лаков, отражаясь в трюмо.
А потом будет
одно счастливое мгновенье, один прыжок с обрыва, одна гроза. И грёза.
И будни. И
привычка. И внезапная смерть.
И снова будни. И
снова привычка. Валидол.
В какой-то момент
она превратится сама в Анну Фёдоровну звуков «А», «О», «У». И вернётся в
колодец ведро – совсем как в фильме Тарковского. И это будет означать – детское
влечение к кладбищам и всему условно кладбищенскому. И это будет завершением
фильма, из руки Янковского с голосом Смоктуновского выпорхнет птичка: я просто
хотел быть счастливым. Извините меня.
Музыка.
Титры.
Азиатская радость
(продолжение,
начало №№ 41-44, обложка41-50 и №№ 51, 53-55)
Я переворачиваю
страницу за страницей и бесконечная вереница четверостиший колоннами по три,
как в походе, тянется, завораживая монотонным ритмом и неразличимостью лиц: сплошная
лавина слов и строгий порядок речи.
«За бунтом
последует бунт»
За бубном и
топотом ног
Забудется и
пророк,
Из партий родится
Бунд.
Из будущего и
тщеты
Усилий, борьбы,
бинтов,
Из междометий
слов
Российских
родишься Ты.
Из-за твоих
слогов,
Истины бедной
Шут,
Бунт превратится
в блуд
Будь готов!
На шестнадцатой
странице сборника – 16 романсовых строк.
Вообще, тема
романса неизбывна в творчестве г-на Ч. В романсе принято смаковать ощущение
безвременной, молодой, бесшабашной и ужасно интеллигентной смерти, свой
космополитизм возводить в степень тоски по родине (так, с маленькой буквы её!),
от которой осталась «колючая проволока выжженных линий». Признаюсь, «колючая
проволока» у меня ассоциируется с Израилем, да и романсы я писать не умею.
Можно подстроиться под ритм / та-тà та-та-тà там/, но как подделать эту
заунывь-тоску, эти «пли», рифмованные жирафами Дали. Присмотревшись, видишь,
что эти 16 строк держатся на двух парах рифм, следовательно, абы-что в строку
не влепишь, здесь выстраданное чувство никчемности.
Действительно,
зачем я, если по «сухой россии» уже бродит «степью балаганной» жираф Дали?
Весёлые шутки,
Бродяжее чувство,
И мой горизонт
Отодвинул Дали,
Мне вытянув шею
Своим
сюр-искусством,
И жизнь
любопытством
На йоту продлив.
В пустынях мирàжей
Хожу неприкаян,
Подпорки сшибать
Узловатой ногой –
Удел невысокий,
Но дремлет
Израиль,
Никак не поймёт,
Что жираф я, что
гой (варианты: что изгой я и гой, что и Гойя был гой, что и т.д.)
Следующее
стихотворение – истинный шедевр. Оно совершенно по стилю и в нём есть
великолепный, неосознанный прорыв в свободную стихию речи, когда тебя влечёт
мысль, словно подстёгнутая лошадь с привязанным к ней казнимым, а ты предан
этой мысли уже много лет. Сколько раз г-н Ч. подкрадывался к этому образу и вот
сказалось легко и просто и гулко о прогулке «пыльным дулом пистолета». Этот
стих хорошо записать без цезуры строки в свой блокнот. Для памяти. Декадентство – это детство. Мы его
переживаем. Бархатно надеть берет свой и играть с вишнёвым раем. В пустоте горы
лимонной наше каменное детство, что похоже на прогулку пыльным дулом пистолета.
Абсолютно так! А рядом – своё ощущение декаданса?
Декада декаданса
Дека гитары в
трансе
Децембр
диссонанса
Каденция каданса
Декалькоман под
кайфом
На декольте
воззренье
Декорум где-то в
Хайфе
Декамером в
бореньи.
Дальнейшее
невозможно. И я вслед за месьё Сержем, мой милый Серж, мой драгоценный месьё,
великолепный г-н Ч., вслед за Тобой я готов умчаться хоть на край света. Но
поеду в Париж.
Господа, я
собрался в Париж,
На пари, за
пустяк, за червонец,
Рубль за десять!
А ты говоришь,
Что Париж – это
миф, за чертой всех
Распотешных
мечтаний. Горит
На закате жираф –
эйфелёчек,
Лущит семечки
антисемит,
И Бретон,
сорванец, ангелочек,
Вводит в транс,
как в Enfer, жидкий мозг,
Расплавляющий
верхние веки
И текущий за
Сеной под мост
В театр Калигулы
и Сенеки.
ххх
Субвосточные
пальмы –
В опале у памяти
смутной,
Чей напев
пасторальный
Не в ладу с
очевидным, как будто
Вспоминаешь
занозу,
За поручень
взявшись железный.
Ах, давайте без
позы –
К возвращению
путь нам отрезан.
ххх
«Сад цветёт в
любое время года...»
Были бы причины и
желанье,
Можно и не
спрашивать у Бога
Дозволенья.
Просто – «до свиданья».
Сад цветёт то
пышно, то убого.
Год проходит и
приходит следом
Род лукавый,
праздный и беспечный.
Можно и не быть,
мой друг, поэтом –
Жить и жить, но
лишь искусство вечно.
