Мизантроп - 50

№ 50

Записки усталого человека

О подарках

Новогодние праздники, разумеется, утомляют, но это ещё и время подарков, материальных и не очень. В конечном счёте всё – материально. Чисто духовного – пойди поищи. Вот мне захотелось подытожить прошедшие каникулы, чтобы с новыми силами, так сказать...

Началось всё за почти три недели до католического Рождества, а именно – 5 декабря. Четвёртого у меня закончилась сессия, сдал всю документацию, почувствовал себя свободным и вот – Магнификат Баха в соборе Божьей Матери, что в старом городе. Мы с женой приехали почти за час до начала, чтобы забрать в кассе купленные заранее по интернету билеты. Очередь таких же, как мы, меломанов была невелика и мы решили прошвырнуться по бутикам, чтобы скоротать час до концерта. Заходили в пахучие экзотикой лавки, заглянули в магазинчик вечного Рождества, всё блестит и ликует предвкушением праздника. Загляделись на пластиковых балерин в настоящих пачках, подумали купить малышке этот восторг, но малышке после перелома ноги балет, похоже, не светит. Вдруг спохватились, побежали к собору... ого! Народу прибавилось, мы даже пожалели, что не подождали, пока было десять человек. Но вот, выстояв очередь, мы оказались во храме. С тех пор, как он стал платным, мы в соборе не были. Как-то нам было странно платить за вход в божий дом, но, понятно, после этой тихушной революции доходы церкви стали пожиже, вот и приходится взимать мзду за причащение. Бог с этим со всем. Мы ведь пришли совсем по другому поводу. Кому любопытно, что это за произведение такое, этот Магнификат, может почитать на Википедии и послушать на Ютюбе. Но, конечно, впечатление будет не то. Хотя акустика в соборе так себе. Позволить себе билет в партер мы, увы, не могли, поэтому слушали с галёрки. До начала концерта я считал внизу седые и лысые головы на лавках по восемь. Седых всё же больше, и значительно. На самом деле – седой концерт, вот, как хотите. В двух отделениях. В первом – Телеман и Кунау, для разгона, а во втором – собственно, Магнификат.

До антракта мы сидели на нашей галёрке практически одни. Пара молодых людей прижималась на другом конце скамьи. Но во время антракта появились ещё зрители. Мне, например, нравится сидеть с краю и слушать, закрыв глаза. Я тогда себе что-то там такое представляют, какие-то картинки, вроде «охотников на снегу» Брейгеля старшего в переложении Тарковского младшего.

А вот жене моей не повезло. Рядом с ней уселась пожилая пара.  Вроде седые люди, а ведут себя, прямо скажем по-свински. Тут приглашённые из пяти стран лучшие солисты поют а капелла, звучит пианиссимо английского альта Джейма Лейнга, а дама вытряхивает в ладошку зелёненькие «тик-таки», чтобы освежить затхлое своё дыхание, опять вытряхивает – делится с супругом. А супруг в бинокль разглядывает статуи и лица зрителей, потом решает снять на видео выступление солистов. «Пип!» - включается камера. «Пип-пип» - выключилась. «Пип-пип» - проверил, точно ли выключилась. "Пип" – опять включилась. Ей-богу, выдержке моей жены можно позавидовать. Она-то пришла послушать именно этого альта. Она питает слабость к мужчинам с альтовым голосом.

Я у неё спросил после концерта, не лучше ли послушать любимое произведение дома, в тишине, сравнивая исполнение той же партии разными солистами... Нет, что ты, никакая техника не в состоянии передать уникальность певческого голоса... Сочувствую.

Вот пример духовного подарка, который стоит, однако, сотню долларов. А что, разве я не мизантроп?

Бывают, конечно, подарки восхитительные и для тебя совершенно «гратьви». Вот один мой очень хороший приятель подарил мне диск с «Воздухом Парижа», с Жаном Габэном. Эксклюзивное издание (меленькими буквочками пропечатано: «Не для продаже в Москве». Интересно, в Москве нельзя, а в подмосковье? Забыл у него спросить, откуда он этот диск взял? Где купил? Как он попал в его руки. А фильм! Почти моего года рождения (+8). Прелестная чёрно-белая фильма. Если бы не голос-бубнилка за кадром, если бы можно было его убрать – цены бы этому диску не было бы. Я б его использовал на своих уроках. Благо, у меня в эту сессию две наипродвинутейшие группы. Можно взять чисто французскую версию на Ютюбе, но это, конечно, не так интересно, как диск оттуда! Из России! Раритет! К тому же уже почти отжившая технология. Нет, важен сам по себе  момент подарка. Вот он-то и есть настоящий эксклюзив! О другом его подарке расскажу в другой раз, когда дочитаю.

Вообще почти все мои знакомые уже поняли, что для меня лучший подарок – по прежнему книга. Мой чуть ли не самый близкий человечек здесь подарил мне на праздники толстенный том «Еврейская Мудрость» (афоризмы, притчи, изречения). Закачаешься, такая прелесть. Мне нравится открыть наудачу и вычитать что-то вроде: «Если во все свои дни ты старательно избегал греха, то не благодари себя, ибо первое, что останавливает человека от согрешения, - стыд перед другими людьми». Как сказано? А! Психоанализ рукоплещет.

А мы детям сделали подарок так подарок: всей семьёй сходили на феерию «Торук» нашего «солнечного цирка». Феноменально! Плевать на очереди! Плевать, что на входе нас обшмонали и забрали две бутылки воды. Плевать, что за бутылку воды после шмона мы заплатили пять пятьдесят! Плевать на навязчивое присутствие охраны. Всё это пустяки по сравнению с тем, что вершится на арене. Никогда бы не подумал, что цирк, со всеми его акробатами, может быть настолько зрелищным. Собственно, это уже и не цирк в нашем понимании: жонглёры, канатоходцы и клоуны. Это мощнейшее театрализованное действо с элементами цирка, вернее, с одним, основным его элементом – чудо! Чудо, как движущая сила искусства! Действительно, как они всё это сделали? Вода – прямо как настоящая! Ярчайшие цветы в три человеческих роста живут, перемещаются, раскрываются, дышат. А уж сама птица Торук – просто привет из детства.

Ещё один подарок – поездка в шале на Новый год. Камин, а то и костёр на снегу. Охота из пневматической винтовки на диких индюков. А сам индюк, протомившийся в печке восемь часов, каждые полчаса поливаемый собственным соком? Долгие застолья. Караоке, праздничный аукцион. Нет, что не говорите, а если подойти с умом, то праздник наверняка удастся!

Значит так... резюмирую. Подарки могут стоить дорого, но сами по себе должны быть нематериальны, духовны, если кто понимает, что означает это слово. Интеллектуальны, потому что только этим мы и отличаемтся от тех...

Знаете что, айда на концерт Псоя-Короленко! Должно быть весело. Где, когда и почём – сами узнаете. До встречи.

Жерар Бессет как зеркало «тихой» революции

Мне редактор словарь подарил. Хороший словарь. Немного устаревший, но в точности соответствующий периоду моего студенчества. Тогда у нас в ходу было словечко «стёб» со всеми его весёлыми производными: «стебало» оно же «стебалово», «стебать» и «стебаться» (особенно «простебать» кого-либо), прилагательное «стёбный» и «стебовый», наречие «стёбно», ну и человек стёба – стебок, в женском варианте «стебуха». Что всё это означало, думается, объяснять не надо.

Из жаргона хиппи слово это легко перекочевало в студенческую среду, потому что студенты – стихийные хиппи. Мы стебали всё и вся. В том числе и серьёзные науки, типа политэкономии или научного коммунизма. Изучая отечественную литературу, мы должны были оперировать понятиями социалистического реализма и читать труды основоположников. Был целый список ленинских статей для обязательного конспектирования. И конспектировали, но при этом страшно стебались. Поэтому, желая написать статейку о милом моему сердцу Жераре Бессете и понимая, что ничего серьёзного у меня не получится, я решил постебаться: мол, кто ещё, если не Бессет, лучше всего подойдёт на роль зеркала «тихой» квебекской революции.

Для тех, кто не помнит основных положений ленинской статьи, я тезисно так набросаю. Ленин говорил, что с одной стороны Толстой – ого-го!, а с другой – фуфло собачье. Тут он гений, а там анахронизм ходячий. Строгий и даже взыскательный, а то и вовсе взыскующий художник оказывается туповатым проповедником-импотентом. Короче, не понял Толстой русской революции, хотя генияльно отобразил – зеркало – а может в том и смысл литературы – отображать?

Понятно, что если в названии – намёк на стёб, то всё же какие-то параллели должны быть.

Что Жерар Бессет с одной стороны, а что – с другой?

Для начала – послужной список Ж.Б.

Первый его роман Драчка сугубо реалистичен и таки отражает кое-какие конфликты, ну, там, контрмэтр из англофонов, а работяги – квебекуа, быть или не быть стачке, за что надо бороться, но, знаете, так вкрадчиво, ненавязчиво. Студентик, которому проблемы работяг должны были бы быть до лампочки, тем не менее оказывается втянут в забастовочное движение. На кой оно ему – поди узнай. А может он просто по духу такой, что его легко втянуть в любую заварушку.

Второй роман Бессета – всеми признанный и наиболее изучаемый – Книготорговец (несколько косоватый перевод, каюсь, а как ещё скажешь Libraire?). В этом романе Бессет прошёлся по клерикальной цензуре, чем заслужил высочайшее неодобрение церкви. Хотя герой романа лентяюга и проходимец, мы симпатизируем ему, как симпатизируем мы Постороннему Камю. Потому что роман так написан, потому что иначе не получается, мы сперва соболезнуем, потом сострадаем, а потом уже и симпатизируем, такая вот цепочка.

И опять же роман по духу реалистичен донельзя.

И вот Бессет без работы, хоть и получил он литературную премию Квебека в 28 лет, хоть и получил он докторскую степень в 30 лет, а только получить место преподавателя в Квебеке ему не удалось. Атеисты в ту пору были не в фаворе. И вот до 1957 года живёт он в Питтсбурге (США), преподаёт в тамошнем университете французскую литературу, потом в Онтарио 21 год, в Кингстоне, где будет жить уже только литературным трудом до 2005 года. Царствие ему небесное.

Тем не менее действие всех его романов проходит в Квебеке. И считается он истинно квебекским автором. В 1961 году он публикует последний свой реалистический роман Педагоги. Понятно, что это довольно жёсткая критика системы образования в Квебеке. В этом смысле чем он хуже Толстого. «Толстой отразил накипевшую ненависть, созревшее стремление к лучшему, желание избавиться от прошлого», - конец цитаты. Вот то же и Бессет. Только Толстой ушёл в духоборчество, которое активно пропагандировал, а Бессет обратил свои взоры вовнутрь, не без влияния модного в те годы психоанализа. Он начал копаться в себе.

Параллельно он занимается литературной критикой. В Закипающей литературе он исследует пространственные несоответствия в поэзии Анн Эбер, ритмику и отношения с женщинами и с родителями Эмиля Неллигана, идентификацию Клод-Анри Гриньона с Серафимом, персонажем его самой значительной книги. Бессет изучает примитивизм, психологию персонажей, отношения между родителями и детьми и их символику в произведениях Ива Терьо, а также различия женских и мужских персонажей и их личностно-пространственные отношения между собой в произведениях Габриэлы Руа. Круто, правда?

Бессет копался в произведениях значительных квебекских авторов так же, как копался он в своём сознании. Из этого копания получилось два заметных произведения в духе «нового романа»:  Инкубация (1965) – пространный внутренний монолог, а затем ещё более углублённый, экспериментально расширенный  Цикл (1971). За каждый из этих романов он получил самую престижную премию Канады – премия генерал-губернатора. Ой, надо остановиться. Несёт меня не в ту степь. Смысл всего этого только в направлении движения. Если Толстой расширялся до границ России, то Бессет сокращался до границ своей черепной коробки. И в этом смысле он тоже был зеркалом «тихой» революции в Квебеке. Если Всеобщий отказ Бордюаса был обращён вовне, то вся последующая литература была обращена вовнутрь, в психологическую авторефлексию. Самый яркий тому пример – рефлексии Юбера Акэна, например, в его самом известном романе Следующий эпизод.

О, какое удовольствие предаваться подобного рода размышлизмам! Читать, переводить, думать...

Вот так и жизнь проходит в думах. Эй, кто-нибудь способен мне сказать, зачем русскоязычному не совсем читателю знать это всё? Поможет ли это ему разобраться в себе, определить своё место в квебекском обществе? Или это только для меня важно и интересно? А всем остальным по фигу? Народ прямо кинулся в библиотеки, прямо в приличные очереди выстроился за книгами Бессета, которые что-то там отражают, какие-то там тенденции...

Кто не знает прошлого, увы, никогда не узнает будущего.

Кто я?

Разумеется, я не дождался писем с ответами. Напрасно я из номера в номер повторяю свой электронный адрес felixmisanthrope@gmail.com

Никому дела нет, да оно и не удивительно. Я привычный. Что ж, буду играть с милой моему сердцу читательницей Н. З. (как неприкосновенный запас)

Вот её ответ на предыдущую загадку:  в 1851 году юный Сэмюэл Клеменс, будущий известный писатель Марк Твен, начал работать наборщиком в газете Hannibal Journal, принадлежавшей его старшему брату Орайону.

Коротко и ясно. Дальнейшее – в Википедии, кому интересно. Обещал я пространную цитату из автора, если никто не угадает, но автор настолько замечателен, что приготовленная цитата так и просится на бумагу:

Хуже этого бывает, лишь  когда вы встречаете знакомую даму, она смотрит на вас, но не замечает, а когда замечает, то не узнает.

Ладно, с Марком Твеном всё ясно. А вот угадает ли хотя бы кто-нибудь чьему перу принадлежат строки, столь доходчиво переведённые моим добрым приятелем,  господином Майским.  Осмелюсь заметить, что перевод этого же стихотворения Григорием Кружковым в подмётки не годится творению Майского. Это была подсказка, если кто не понял. (улыбочка)

 ПЕРВАЯ ДЕВОЧКА :

Когда я его увижу,
То не стану ныть и плакать
И просить врага-злодея
Не глотать меня в утробу.

Забегу пред ним я смело
И рассыплю запах пряный
Журавельника и тмина,
Мяты перечной, душицы.
И цветов, что нет в помине
Набросаю на дороге...
Тут злодей смирнее станет.

ВТОРАЯ ДЕВОЧКА:

Знал бы этот простофиля
Чем его могу я встретить!
Позабудет все он, если
Я развешу на деревьях
Бусы всех цветов чудесных,
Ленты пестрые из шелка,
Серьги медные и кольца.

Он замрет от удивленья,
Ослепленный пляской красок.

ТРЕТЬЯ ДЕВОЧКА:

О бедняжка, о le pauvre!
Забегу пред ним я смело,
Скажу 'здрастье' по французски,
Он нагнется удивленно,
Ухо красное подставит,
Я еще шепну каких-то
Слов французских иль испанских,
Тех, что вместе с поцелуем
Шлют в рождественских открытках...

Он тотчас остолбенеет,
Будто молнией сраженный!

(апплодисменты!)

Итак, кто автор этих виршей?

Из неучтённых разговоров Гениев

(крошки для птиц будущего)

Расклад такой :  Месьё – это я, Ф.Х. а Я – это Второй – очень просто.

Диалоги записаны Вторым – отсюда и вся неразбериха. Впрочем, так ли это важно? Итак...

Месьё – О Гелле не упоминайте всуе. Она свята.

Я (Второй) – Ну да, всё, что связано с психикой свято.

Месьё – Она, кажется, более связана с физиологией.

+++

Я – Нестор! Лгать! Каково?

Месьё молча восхищённо кивает.

+++

«Посёлок Свободы» – сартровское  название!

+++

Пить чай в лесу в жаркую погоду...

Рядом рисунок – процессия из Нас – впереди Месьё с сахарницей и заварным чайником, сзади я – с собственно чайником и парой кружек.

- Представляете такую процессию, выходящую из вашего подъезда и направляющуюся к лесу?

Месьё – Ну да. Минут через 20 мы возвращаемся.

+++

Беседа о Татьяне Бек

во время питья чая на балконе – помещение главной редакции НЦ

Я (читая подборку её стихов) – Прикидываете! «Москвичка с головы до пят»! (Это Т.Бек о себе) Видели её пяты?

Месьё – Она их прятала там.

+++

Я (изучая фотографию Т. Бек) – Рожа довольно противная.

Месьё – Вы бы в натуре поглядели.

+++

Месьё (мне) – Гляньте, там не закипел чайник?

Я – Нет. Он задумчив.

+++

Сюжет: Камю и Сартр пьют чай на балконе

+++

Сюжет: Мы звоним Третьему и объявляем, что в субботу – его бенефис.

- Кого бы вы хотели сыграть? Мы бы написали для Вас гениальную пьесу!

+++

Маленькая бутылочка водки и предполагаемый визит с ней к Коркиной.

- Дай-ка понюхать – сказала она и ноздрёй втянула водку в то время, как мы занимали её рот поцелуями.

+++

Месьё (доставая этюдник, чтобы использовать его как чайный столик для сервировки на балконе)

- Надо же его обновить. А то ведь зачахнет, до свадьбы не доживёт.

Я – Предлагаю скрестить его с моей безутешной женщиной, которая вот уже два года пылится на шкафу.

+++

Из разоворов на улицах (Он и Она)

Он – А «Волга» лучше, чем «Мерседес»

+++

Образ: постукивание каблуков в улице, похожей на бочку.

Месьё – Диоген жил « У бочки». Так назывался кабачок.

+++

Наши интервью в летнем кафе

Интервьюируем двух сокурсников, поглощающих мороженое. Они согласились подписаться инициалами.

Мы – Что такое мораль?

Д.К. – Мораль – это идеал!

Мы – Гениально! А какое твоё любимое животное? (явно клоня к жирафу)

Д.К. (раздумчиво) – Моё любимое животное?

С.С. – Это я.

Мизантроп - 49

№ 49

Записки усталого человека

План романа-воспоминания 1983-1989

Поэзогруппа Cum grano salis на фоне предреформ. Мне давно мерещится грандиозный роман, в котором рассказалось бы о нашем ощущении жизни в те светлые студенческие годы. Я зацепил бы пару-тройку лет до поступления в пятигорский инЪяз, все наши поездки, знакомства, встречи. Множество персонажей, самых разных, запоминающихся и не очень, зато прекрасно придумывающихся. В романе было бы много разговоров, картинок, всякого рода замечаний по поводу и без повода. А на заднем плане громоздились бы партия и правительство, решения пленумов и те, кто «претворяли их в жизнь». Наши органы власти, институтское начальство, наши дисиденты, которых мы таковыми не воспринимали, и те, кто под них копал. Наш быт в общаге и наше благоустройство, когда у поэзогруппы появилась редакция – наше с Фаммой жильё (вернее – её, то, что мы выменяли на её сочинскую однокомнатную).

 В одном из фильмов «Звёздные войны» звучит фраза довольно ёмкая, если прислушаться к ней: «Способность говорить ещё не делает тебя существом разумным...»

Как не согласиться с этим изречением? Можно, конечно, переспросить: «А что есть в сущности разум?» и никто, как мне кажется, не сможет вразумительно ответить на этот каверзный вопрос. Внутри поэзогруппы мы часто занимались казуистикой, что отпугивало непосвящённых. Был в гостях у нас Абсурдист, которому страшно хотелось вклиниться в наш крохотный коллектив. Он задавал Второму вопросы: « Что вы сделаете, если вечером идёте по тёмной улице с вашей девушкой, а к вам подваливает подвыпившая компания человек пять и начинает приставать к вашей девушке?»

Как знать, может быть, для Абсурдиста это был вопрос жизни и смерти, это был самый животрепещущий для него вопрос, ответ на который мог бы в корне изменить всё его существование. Что-то вроде «быть или не быть!» с несколько истерической интонацией.

Второй рассказывал потом с возмущением: «Представляете, Месьё, этот идиот спрашивает у меня, у меня! Что я сделаю? А я ему говорю: «Милочка, я же поэт! Со мной не может произойти ничего подобного! Такое происходит исключительно с Абсудристами, вроде тебя!» Нет, в самом деле, кто он такой? Откуда он вообще взялся? Кто его привёл?»

Теперь уже не вспомнить, откуда взялся Абсурдист, но определённо он БЫЛ. Как были многие случайные. Человек по фамилии Перепелица, чего только не бывает. Бывший милиционер, которого зачем-то занесло на филологию. Тоже что-то кропал, приносил, зачитывал. Скромно.

Бывали и совершенно здоровые люди, настолько, что даже страшно становилось за филологию: что если они всерьёз ею займутся. Но нет – они только числились при филологии, а сами хотели постов и денег. Зачем Хачику французский? Хачик, зачем тебе французский?

- Ты чё, прикинь, какая-нибудь фифа у меня что-то такое спрашивает, а я ей – жо ву ен при!

Мне представляется обширное, спокойное, вбирающее в себя всё и вся, повествование, в котором всякого рода вставок было бы больше, чем сюжетных линий. Это абстрактное полотно с великим скопищем мазков. Разномастных, но лепящихся один к другому. Пятигорский «провал» и театр Собчака, кисловодская поэтическая студия под руководством Станислава Подольского и мастерская Леонида Котова, противоречивый Третий и затаённый Майский. И много-много разных женщин, живой орнамент нашей жизни на КавМинВодах.

Жду материалов от коллег. Как говорится, ожидание длилось...

Михаил Фрумкин

Мы говорили о жизни

(окончание, начало № 46-48)

Из подвальной пыли кулис на жестко освещённую арену, в духоту чужого праздника выходят два старых клоуна, Бим и Бом. Они то подпрыгивают, как подбитые воробьи, то падают навзничь, как сорванные с петель двери, то заходятся глупым смехом, то тупо смотрят в публику и молчат, - они идиотничиют, чтобы над ними смеялись.

- Бей меня, Бим!

- Бью тебя, Бом!

- Бей меня, Бом!

- Бью тебя, Бим!

Нагнетая наше отчаянье, серый, холодный день тянет свою волынку, студит свинчатку туч, гонит долой прохожих, дребезжит оконными стёклами, кидает жёлтые листья в лужу, в сырую грязь, как на место чужой ошибки ставят нужную букву, и твёрдая, мокрая ветка выстукивает из жести карниза: врозь! врозь!

- Бей меня, Бим!

- Бью тебя, Бом!

Страшный жестокий мир смеётся над нашей болью. Ты всегда пугалась, услышав кровавый смей добродушного нашего друга. Я вздрагиваю от гнусавого смешка с подвизгами и подвываньями, как смеются глумливые подростки, напакостив, нашалив. Наши двери так ненадёжны, наши окна так широки, - ни от какой беды не защититься дома, всегда остаётся опасность что-нибудь потерять и не найти чего-то, могущего заменить.

- Бей меня, Бом!

- Бью тебя, Бим!

Тебя по утрам раздражает овчарка брата. Ты пишешь, что пробовала прищемить животное дверью, сокрушаешься: «и ведь не сдохла!» - но, скорее всего, ты это делала мысленно, неохота было вставать. Ты не можешь состредоточиться, и всякий противный звук укрепляет твою рассеянность, ты испытываешь всеусталость, порою хочешь сменить обстановку, но чаще думаешь, что и это, в сущности, ничего не изменит к лучшему.

- Бей меня, Бим!

- Бью тебя, Бом!

Мы говорили о жизни. Мы утверждали жизнь – словом, чертой, штрихами, голосом, цветом, сном, линиями на руке, паузами, молчанием. Теперь, когда след простыл, когда все слова, все звуки, сколько их было тут, утратили силу, громкость, бархатность тембра, смысл, тональность, характер, образ, отлетели назад, в пустоту, назад и немного в сторону, как идолы в красный угол, как на стену музея шедевр, который раз в сто лет вспоминают, снимают копии, рассматривают, вздыхают, реставрируют, вешают на гвозь, обратно, забывают на долгие времена, - другое всему значенье, почерк расплывчатый, ветхий, новый век, безусловно, глух ко всем ненасущным тонкостям. Да и стараться незачем – музей закрыт на ремонт, нас туда не впускают, мы топчемся у крыльца, сожалеем, сутулимся. Уходим в другой пейзаж.

- Бей меня, Бом!

- Бью тебя, Бим!

Всегда наша жизнь сложнее, многообразнее, непонятней наших правильных слов о ней, попыток всё-всё-всё рассказать, разобраться, изобразить. Наши попытки – ранние, напористые, чудные, или поздние, маститые, сдержанные, сухие, - как-то это представить, - тот же нелепый путь, на котором два старых клоуна поясничают, дуракуют, отточив своё мастерство, обучившись сложнейшим трюкам, но так и не сумев изменить характер подлого смеха, - ведь смеются над тем, что больно, что с каждым паденьем сложнее, сложнее вставать, кувыркаться и падать, выкрикивая:

- Бей меня, Бим!

- Бью тебя, Бом!

Ты сказала: «над чувствами не смеются». И это, собственно, во всех случаях верно. Ибо смеются над тем, кто чувствует, над предметом его воздыханий, но над чувствами не смеются, потому что любое чувство – физическое ничто.

- Бей меня, Бом!

- Бью тебя, Бим!

Снится твоя улыбка. Подробно. Затаённый свет в глубине тепло-серых глаз, жемчужная ровная линия под розовой верхней губой, блики на мягких щеках, изумрудная нежная дымка над тёмной медью волос; образ той красоты – торжественной и домашней, из прошлого. Это сон.

- Бей меня, Бим!

- Бью тебя, Бом!

Клоуны больше не могут, им больно, нехорошо, гадливо, невыносимо. Но над ними вовсю хохочет почтеннейшая публика, над ними зло издеваются чуткие, чистые дети, их добарывает удушье и жёлтый слепящий свет, и, прежде чем уйти в синюю арку выхода, в бархат и темноту, они продолжают, падая, падая и вставая:

- Бей меня, Бом!

- Бью тебя, Бим!

- Бей меня, Бим!

- Бью тебя, Бом!

Потом на арене, конечно,  появится некто третий, глядя на коего сразу и не подумаешь, что этот некто может сидеть у окна без грима, обняв себя за плечи, положив подбородок на скрещенные локти, глядя задумчиво вдаль, в грустные синие сумерки; он появится незаметно, с важным тупым лицом, напыщенный и вальяжный, хозяин адского праздника. Он откроет свой чёрный рот, чтобы объявить антракт, он не заметит дерущихся, он глупо улыбнётся публике, - вот тут-то ему и влепят последнюю оплеуху, и убегут, испугавшись своей проделки, клоуны, а он упадёт, уронив цилиндр, почешется, подождёт, когда отсмеются зрители. Пусть потом продолжает...

Пауза затянулась и перешла в безмолвие. Так выключают свет, понимая, что скоро утро, что не найдётся слов, чтоб выразить давний трепет, - и в эту ночь, и всегда. Но что-то же остаётся, какие-то пустяки, натленности и сомнения, из которых сложилась жизнь? Чтобы узнать, из чего, надо как следует вспомнить. Чтобы найти слова, надо понять из смысл. А лампу – уже не ту, которую мы зажигали в те времена, тогда, - можно и погасить, так как уже не страшно, не находя тех слов, которыми эти чувства я мог бы назвать сегодня, оставаться в кромешной тьме, не страшно себя во времени и темноте – в себе. Ведь продолжать бессмысленно. Это уже провал.

Мы выдержали немыслимую паузу. Прошлое с видом вещи, верой и правдо служившей нам много лет и несправедливо забытой, приходит в редкие сны, пользуясь нашей усталостью, слабостью, склонностью сомневаться, передумывать, сожалеть. Прошлое осторожно – к щепочке щепочка, к соломинке соломинка, к пушинке пушинка, - вьёт гнездо на шаткой и тонкой ветке могучего дерева, перечисляет буквы, в которых остался след нашего пребывания; и в паузах мы пытаемся понять, что же произошло. Редкие письма приходят с большим опозданьем. Времена года, как всякие времена, держат нас взаперти, потом уходят, отнимая какую-то нашу часть. Через год повторяются, но в другой тональности, в другом обличье, в увеличенном пейзаже, не восполняя наших утрат. Видимо, недалеко та черта, за которой сотрутся грани, померкнет живая суть, вывернется наизнанку чужим балахоном время, и я, совершенно забыв об осторожности, - как тогда, - перестану ждать и молчать ради вообще молчанья, ожиданья каких-то дней, слов, повторяемых дважды, трижды – пока дойдёт; перестану бояться прошлого, невозвратных дней, бесполезности устремлений что-то на миг вернуть, невозвратимости бывшего, времени в темноте, себя в темноте во времени и темноты – в себе. Видимо, близок час, когда, позабыв привычки, я смогу продолжать, говорить, говорить, говорить, как тишину продолжают жестом, - и это запоздавшее бесстрашие превратится в грустную книгу о нашем прекрасном прошлом, о благородном времени, давшем убогим сил опомниться и вернуться в ту темноту, в ту осень, хоть мысленно, хоть на миг, туда, где ещё всё можно оставить, как есть, как было, где неизбежный взмах слабой рукой – прощально – всё ещё неизбежен, но ещё не свершён. Какой это кайф, блаженство – продолжать, когда продолжать уже бессмысленно, ибо жизнь не прислушалась к нашим с тобой разговорам, не оставила камня на камне, оставила наше гнездо на подросшей, окрепшей ветке, пустым, бесполезным, жалким, не удалась, запуталась в весных своих прямых; а мы всё ещё возвращаемся в давний-предавний сон, и, всё уже зная о жизни, последовавшей затем, путаем явь с мечтами, говорим, говорим, говорим, будто ещё не знаем, и это «ещё-уже», как отраженье в зеркале, отнятом от губ уснувшего, расплывается, исчезает: мы говорим о жизни, а поезд из точки А следует в точку Б, рисуется перспектива, в конце её точка Я. И дальше деваться некуда.

Поэтому я продолжу...

Ежедневный стакан сока как единственная достойная цель жизни за полным отсутствием таковой

(размышлизмы от Второго)

Собственно, основной постулат статьи исчерпывающе сформулирован.

В вялые летние дни я наслаждался откровенным безделием, т.е. работой над манифестом сюрреализма и «Объяснением Постороннего» господина Сартра в оригинале.

Я переписывал оригинальный текст и сравнивал его с литературным переводом.

В пыльный полдень я устравал и неспешно одевался (работал я в неглиже), и шёл (скорее – шествовал) в универсам. Там продавали сок. Вернее, соки. Я неспешно занимал очередь. Блистательные и зыбкие фразы господина Сартра и Бретона плясали ещё в умиротворённом мозгу. Я снисходительно и нежно улыбался миру, нежное безразличие которого я презрительно и пронзительно понимал. Тогда я понимал всё.

Дни были сликом прозраными для непонимания. Экзистенциализм усугублял прозрачность.

Я выбирал себе сок.

Это была ещё та гамлетовская проблема.

Обычно я вожделел к яблочному натуральному – демократическая пена сожительствовала в нём с поэзно-сюрреально-экзистнециальной щемящей терпкостью. А великолепный солнечный цвет с робким неогерманским призраком пены! Она была кружавнее рая.

Иногда я мог польститься светло-бордовой густой великолепно-неоантичной жидкостью – алычёвым соком, или же вишнёвым, за 18 – в последнем слишком явно чувствовалась виолончельно-продольная музыкальность, бархатность промытых и медно-тусклых внутренностей рояля.

Иногда это мог быть яблочно-апельсиновый, светлый, лёгкий, моцартианский.

Виноградный был тяжёл и густ, как позднее Возрождение. Своей торжественностью и лёгкой приторностью он напоминал мне о Рафаэле.

С влажным и тяжёлым стаканом я бережно выходил на улицу. Теплоту ошпаренных солнцем пыльно-каменных плит я чувствовал сквозь подошвы сандалий. Греческое недоуменное солнечное обрамление царило над городом и размягчало мозги.

Под полосатыми тентами времён первой мировой войны обалдевшие люди ели мороженое.

Я был небрит и одет по-домашнему.

Сок был охлаждён.

Горизонт хранил голубой сон небесного горного сока.

Я видел горы, тающие, великолепно ускользающую зигзагообразную линию – и молился ей мысленно.

Пил я неспешно, смакуяы, чокаясь с горизонтом и солнцем, которое переломляло мой стакан, меня, тяжёлую витрину и последнюю гранёную элладность Кавказа.

Глаза мои тонули в ледяной молочности простора. Я пил почти священнодействуя.

Стакан пустел, как жизнь.

Потом я медленно возвращался домой – работать.

Коллега Тарковский обмолвился в одном из фильмов, что если ежедневно, в определённый час совершать какое-то действие – одно и то же – то в мире что-то обязательно изменится. Хотя бы заходить в ванну и выливать в унитаз стакан воды.

Гениально! Весь вопрос – что изменится?

Видите, как нам легко насытить свою жизнь видением цели?

Хотя, так ли легко?

Попробуйте совершать ежедневно какое-то одно и то же действие – ЕЖЕДНЕВНО!!!

Если вы сможете, то вы уже гений или идиот, что синонимично.

Стакан сока... и т.д. См. название.

Хорошо. Покажите мне другую цель жизни, и я скажу вам, что в сравнении с моей она – НИЧТО.

Кто я?

Продолжаем играть. Напомним правила. Обиняками называемый автор должен быть угадан и ответ надо послать на вот это мыло: felixmisanthrope@gmail.com

В прошлом номере мы поздравили нашу читательницу Наталью Зубову с правильным ответом. Надеемся, что найдутся люди, которые справятся и с этим не менее трудным заданием. В предыдущем номере мы загадали автора хорошо известного читающей публике. Вот как было сформулировано задание:

Он был шестым по счёту из семерых детей этого почтенного семейства. Отец его умер, не оставив наследства, увы. Так бывает. Пришлось нашему автору начать работать на своего брата, когда ему исполнилось всего-то тринадцать лет. Кем он работал?

Потом стал он лоцманом и, если бы не исторические обстоятельства, никогда не стал бы писателем, потому что хотел быть лоцманом всю свою жизнь (так он говорит в своих воспоминаниях).

Путешествия по стране воспитали в нём наблюдательность и дали материал для второй его книги.

Был он и шахтёром, правда, удивительно! Странно, что при этом он не потерял интереса к жизни и своего неизбывного чувства юмора.

Небольшая подсказка: бывал в России, о чём, собственно, и была его первая, эпистолярная по жанру, книга.

Кстати, под своим настоящим именем он не опубликовал практически ничего. Кто знает псевдоним, легко найдёт и настоящее имя этого великого писателя.

Ответа пока нет. Что ж, продолжим...

Во время военных действий он отправился добровольцем в армию, но продержался там только две недели.

В поисках «кем бы стать» ему помог другой его брат, который занимал один довольно видный административный пост в правительстве одной территории.

Его самая известная книга была впервые опубликована в его собственном издательстве. Издательство это продержалось десять лет, но в конце концов обанкротилось.

Он вкладывал средства во всякого рода новшества и изобретения, будучи мечтателем и отнюдь не деловым человеком.

Что бы ещё такого сказать, чтобы окончательно запутать любознательных читателей? Ладно, как это бывает часто, его последняя повесть вышла после его смерти по незавершённой рукописи, сатира, которая не добавила ему известности. Он и так уже был прижизненный классик.

С нетерпением жду откликов. Впрочем, понимаю, нет времени и вообще, с какой стати...

В последний момент, когда номер уже был набран, я получил ответ от всё той же читательницы Зубовой Н., которая опять правильно назвала автора. От всей души поздравляем её с этой находкой. Я задал ей вопрос: как она находит правильный ответ, но, думается, ей не захочется открывать свою маленькую тайну. Впрочем, поживём – увидим. В следующем номере – новый автор и ответ на загадку этого номера.