Мизантроп - 49

№ 49

Записки усталого человека

План романа-воспоминания 1983-1989

Поэзогруппа Cum grano salis на фоне предреформ. Мне давно мерещится грандиозный роман, в котором рассказалось бы о нашем ощущении жизни в те светлые студенческие годы. Я зацепил бы пару-тройку лет до поступления в пятигорский инЪяз, все наши поездки, знакомства, встречи. Множество персонажей, самых разных, запоминающихся и не очень, зато прекрасно придумывающихся. В романе было бы много разговоров, картинок, всякого рода замечаний по поводу и без повода. А на заднем плане громоздились бы партия и правительство, решения пленумов и те, кто «претворяли их в жизнь». Наши органы власти, институтское начальство, наши дисиденты, которых мы таковыми не воспринимали, и те, кто под них копал. Наш быт в общаге и наше благоустройство, когда у поэзогруппы появилась редакция – наше с Фаммой жильё (вернее – её, то, что мы выменяли на её сочинскую однокомнатную).

 В одном из фильмов «Звёздные войны» звучит фраза довольно ёмкая, если прислушаться к ней: «Способность говорить ещё не делает тебя существом разумным...»

Как не согласиться с этим изречением? Можно, конечно, переспросить: «А что есть в сущности разум?» и никто, как мне кажется, не сможет вразумительно ответить на этот каверзный вопрос. Внутри поэзогруппы мы часто занимались казуистикой, что отпугивало непосвящённых. Был в гостях у нас Абсурдист, которому страшно хотелось вклиниться в наш крохотный коллектив. Он задавал Второму вопросы: « Что вы сделаете, если вечером идёте по тёмной улице с вашей девушкой, а к вам подваливает подвыпившая компания человек пять и начинает приставать к вашей девушке?»

Как знать, может быть, для Абсурдиста это был вопрос жизни и смерти, это был самый животрепещущий для него вопрос, ответ на который мог бы в корне изменить всё его существование. Что-то вроде «быть или не быть!» с несколько истерической интонацией.

Второй рассказывал потом с возмущением: «Представляете, Месьё, этот идиот спрашивает у меня, у меня! Что я сделаю? А я ему говорю: «Милочка, я же поэт! Со мной не может произойти ничего подобного! Такое происходит исключительно с Абсудристами, вроде тебя!» Нет, в самом деле, кто он такой? Откуда он вообще взялся? Кто его привёл?»

Теперь уже не вспомнить, откуда взялся Абсурдист, но определённо он БЫЛ. Как были многие случайные. Человек по фамилии Перепелица, чего только не бывает. Бывший милиционер, которого зачем-то занесло на филологию. Тоже что-то кропал, приносил, зачитывал. Скромно.

Бывали и совершенно здоровые люди, настолько, что даже страшно становилось за филологию: что если они всерьёз ею займутся. Но нет – они только числились при филологии, а сами хотели постов и денег. Зачем Хачику французский? Хачик, зачем тебе французский?

- Ты чё, прикинь, какая-нибудь фифа у меня что-то такое спрашивает, а я ей – жо ву ен при!

Мне представляется обширное, спокойное, вбирающее в себя всё и вся, повествование, в котором всякого рода вставок было бы больше, чем сюжетных линий. Это абстрактное полотно с великим скопищем мазков. Разномастных, но лепящихся один к другому. Пятигорский «провал» и театр Собчака, кисловодская поэтическая студия под руководством Станислава Подольского и мастерская Леонида Котова, противоречивый Третий и затаённый Майский. И много-много разных женщин, живой орнамент нашей жизни на КавМинВодах.

Жду материалов от коллег. Как говорится, ожидание длилось...

Михаил Фрумкин

Мы говорили о жизни

(окончание, начало № 46-48)

Из подвальной пыли кулис на жестко освещённую арену, в духоту чужого праздника выходят два старых клоуна, Бим и Бом. Они то подпрыгивают, как подбитые воробьи, то падают навзничь, как сорванные с петель двери, то заходятся глупым смехом, то тупо смотрят в публику и молчат, - они идиотничиют, чтобы над ними смеялись.

- Бей меня, Бим!

- Бью тебя, Бом!

- Бей меня, Бом!

- Бью тебя, Бим!

Нагнетая наше отчаянье, серый, холодный день тянет свою волынку, студит свинчатку туч, гонит долой прохожих, дребезжит оконными стёклами, кидает жёлтые листья в лужу, в сырую грязь, как на место чужой ошибки ставят нужную букву, и твёрдая, мокрая ветка выстукивает из жести карниза: врозь! врозь!

- Бей меня, Бим!

- Бью тебя, Бом!

Страшный жестокий мир смеётся над нашей болью. Ты всегда пугалась, услышав кровавый смей добродушного нашего друга. Я вздрагиваю от гнусавого смешка с подвизгами и подвываньями, как смеются глумливые подростки, напакостив, нашалив. Наши двери так ненадёжны, наши окна так широки, - ни от какой беды не защититься дома, всегда остаётся опасность что-нибудь потерять и не найти чего-то, могущего заменить.

- Бей меня, Бом!

- Бью тебя, Бим!

Тебя по утрам раздражает овчарка брата. Ты пишешь, что пробовала прищемить животное дверью, сокрушаешься: «и ведь не сдохла!» - но, скорее всего, ты это делала мысленно, неохота было вставать. Ты не можешь состредоточиться, и всякий противный звук укрепляет твою рассеянность, ты испытываешь всеусталость, порою хочешь сменить обстановку, но чаще думаешь, что и это, в сущности, ничего не изменит к лучшему.

- Бей меня, Бим!

- Бью тебя, Бом!

Мы говорили о жизни. Мы утверждали жизнь – словом, чертой, штрихами, голосом, цветом, сном, линиями на руке, паузами, молчанием. Теперь, когда след простыл, когда все слова, все звуки, сколько их было тут, утратили силу, громкость, бархатность тембра, смысл, тональность, характер, образ, отлетели назад, в пустоту, назад и немного в сторону, как идолы в красный угол, как на стену музея шедевр, который раз в сто лет вспоминают, снимают копии, рассматривают, вздыхают, реставрируют, вешают на гвозь, обратно, забывают на долгие времена, - другое всему значенье, почерк расплывчатый, ветхий, новый век, безусловно, глух ко всем ненасущным тонкостям. Да и стараться незачем – музей закрыт на ремонт, нас туда не впускают, мы топчемся у крыльца, сожалеем, сутулимся. Уходим в другой пейзаж.

- Бей меня, Бом!

- Бью тебя, Бим!

Всегда наша жизнь сложнее, многообразнее, непонятней наших правильных слов о ней, попыток всё-всё-всё рассказать, разобраться, изобразить. Наши попытки – ранние, напористые, чудные, или поздние, маститые, сдержанные, сухие, - как-то это представить, - тот же нелепый путь, на котором два старых клоуна поясничают, дуракуют, отточив своё мастерство, обучившись сложнейшим трюкам, но так и не сумев изменить характер подлого смеха, - ведь смеются над тем, что больно, что с каждым паденьем сложнее, сложнее вставать, кувыркаться и падать, выкрикивая:

- Бей меня, Бим!

- Бью тебя, Бом!

Ты сказала: «над чувствами не смеются». И это, собственно, во всех случаях верно. Ибо смеются над тем, кто чувствует, над предметом его воздыханий, но над чувствами не смеются, потому что любое чувство – физическое ничто.

- Бей меня, Бом!

- Бью тебя, Бим!

Снится твоя улыбка. Подробно. Затаённый свет в глубине тепло-серых глаз, жемчужная ровная линия под розовой верхней губой, блики на мягких щеках, изумрудная нежная дымка над тёмной медью волос; образ той красоты – торжественной и домашней, из прошлого. Это сон.

- Бей меня, Бим!

- Бью тебя, Бом!

Клоуны больше не могут, им больно, нехорошо, гадливо, невыносимо. Но над ними вовсю хохочет почтеннейшая публика, над ними зло издеваются чуткие, чистые дети, их добарывает удушье и жёлтый слепящий свет, и, прежде чем уйти в синюю арку выхода, в бархат и темноту, они продолжают, падая, падая и вставая:

- Бей меня, Бом!

- Бью тебя, Бим!

- Бей меня, Бим!

- Бью тебя, Бом!

Потом на арене, конечно,  появится некто третий, глядя на коего сразу и не подумаешь, что этот некто может сидеть у окна без грима, обняв себя за плечи, положив подбородок на скрещенные локти, глядя задумчиво вдаль, в грустные синие сумерки; он появится незаметно, с важным тупым лицом, напыщенный и вальяжный, хозяин адского праздника. Он откроет свой чёрный рот, чтобы объявить антракт, он не заметит дерущихся, он глупо улыбнётся публике, - вот тут-то ему и влепят последнюю оплеуху, и убегут, испугавшись своей проделки, клоуны, а он упадёт, уронив цилиндр, почешется, подождёт, когда отсмеются зрители. Пусть потом продолжает...

Пауза затянулась и перешла в безмолвие. Так выключают свет, понимая, что скоро утро, что не найдётся слов, чтоб выразить давний трепет, - и в эту ночь, и всегда. Но что-то же остаётся, какие-то пустяки, натленности и сомнения, из которых сложилась жизнь? Чтобы узнать, из чего, надо как следует вспомнить. Чтобы найти слова, надо понять из смысл. А лампу – уже не ту, которую мы зажигали в те времена, тогда, - можно и погасить, так как уже не страшно, не находя тех слов, которыми эти чувства я мог бы назвать сегодня, оставаться в кромешной тьме, не страшно себя во времени и темноте – в себе. Ведь продолжать бессмысленно. Это уже провал.

Мы выдержали немыслимую паузу. Прошлое с видом вещи, верой и правдо служившей нам много лет и несправедливо забытой, приходит в редкие сны, пользуясь нашей усталостью, слабостью, склонностью сомневаться, передумывать, сожалеть. Прошлое осторожно – к щепочке щепочка, к соломинке соломинка, к пушинке пушинка, - вьёт гнездо на шаткой и тонкой ветке могучего дерева, перечисляет буквы, в которых остался след нашего пребывания; и в паузах мы пытаемся понять, что же произошло. Редкие письма приходят с большим опозданьем. Времена года, как всякие времена, держат нас взаперти, потом уходят, отнимая какую-то нашу часть. Через год повторяются, но в другой тональности, в другом обличье, в увеличенном пейзаже, не восполняя наших утрат. Видимо, недалеко та черта, за которой сотрутся грани, померкнет живая суть, вывернется наизнанку чужим балахоном время, и я, совершенно забыв об осторожности, - как тогда, - перестану ждать и молчать ради вообще молчанья, ожиданья каких-то дней, слов, повторяемых дважды, трижды – пока дойдёт; перестану бояться прошлого, невозвратных дней, бесполезности устремлений что-то на миг вернуть, невозвратимости бывшего, времени в темноте, себя в темноте во времени и темноты – в себе. Видимо, близок час, когда, позабыв привычки, я смогу продолжать, говорить, говорить, говорить, как тишину продолжают жестом, - и это запоздавшее бесстрашие превратится в грустную книгу о нашем прекрасном прошлом, о благородном времени, давшем убогим сил опомниться и вернуться в ту темноту, в ту осень, хоть мысленно, хоть на миг, туда, где ещё всё можно оставить, как есть, как было, где неизбежный взмах слабой рукой – прощально – всё ещё неизбежен, но ещё не свершён. Какой это кайф, блаженство – продолжать, когда продолжать уже бессмысленно, ибо жизнь не прислушалась к нашим с тобой разговорам, не оставила камня на камне, оставила наше гнездо на подросшей, окрепшей ветке, пустым, бесполезным, жалким, не удалась, запуталась в весных своих прямых; а мы всё ещё возвращаемся в давний-предавний сон, и, всё уже зная о жизни, последовавшей затем, путаем явь с мечтами, говорим, говорим, говорим, будто ещё не знаем, и это «ещё-уже», как отраженье в зеркале, отнятом от губ уснувшего, расплывается, исчезает: мы говорим о жизни, а поезд из точки А следует в точку Б, рисуется перспектива, в конце её точка Я. И дальше деваться некуда.

Поэтому я продолжу...

Ежедневный стакан сока как единственная достойная цель жизни за полным отсутствием таковой

(размышлизмы от Второго)

Собственно, основной постулат статьи исчерпывающе сформулирован.

В вялые летние дни я наслаждался откровенным безделием, т.е. работой над манифестом сюрреализма и «Объяснением Постороннего» господина Сартра в оригинале.

Я переписывал оригинальный текст и сравнивал его с литературным переводом.

В пыльный полдень я устравал и неспешно одевался (работал я в неглиже), и шёл (скорее – шествовал) в универсам. Там продавали сок. Вернее, соки. Я неспешно занимал очередь. Блистательные и зыбкие фразы господина Сартра и Бретона плясали ещё в умиротворённом мозгу. Я снисходительно и нежно улыбался миру, нежное безразличие которого я презрительно и пронзительно понимал. Тогда я понимал всё.

Дни были сликом прозраными для непонимания. Экзистенциализм усугублял прозрачность.

Я выбирал себе сок.

Это была ещё та гамлетовская проблема.

Обычно я вожделел к яблочному натуральному – демократическая пена сожительствовала в нём с поэзно-сюрреально-экзистнециальной щемящей терпкостью. А великолепный солнечный цвет с робким неогерманским призраком пены! Она была кружавнее рая.

Иногда я мог польститься светло-бордовой густой великолепно-неоантичной жидкостью – алычёвым соком, или же вишнёвым, за 18 – в последнем слишком явно чувствовалась виолончельно-продольная музыкальность, бархатность промытых и медно-тусклых внутренностей рояля.

Иногда это мог быть яблочно-апельсиновый, светлый, лёгкий, моцартианский.

Виноградный был тяжёл и густ, как позднее Возрождение. Своей торжественностью и лёгкой приторностью он напоминал мне о Рафаэле.

С влажным и тяжёлым стаканом я бережно выходил на улицу. Теплоту ошпаренных солнцем пыльно-каменных плит я чувствовал сквозь подошвы сандалий. Греческое недоуменное солнечное обрамление царило над городом и размягчало мозги.

Под полосатыми тентами времён первой мировой войны обалдевшие люди ели мороженое.

Я был небрит и одет по-домашнему.

Сок был охлаждён.

Горизонт хранил голубой сон небесного горного сока.

Я видел горы, тающие, великолепно ускользающую зигзагообразную линию – и молился ей мысленно.

Пил я неспешно, смакуяы, чокаясь с горизонтом и солнцем, которое переломляло мой стакан, меня, тяжёлую витрину и последнюю гранёную элладность Кавказа.

Глаза мои тонули в ледяной молочности простора. Я пил почти священнодействуя.

Стакан пустел, как жизнь.

Потом я медленно возвращался домой – работать.

Коллега Тарковский обмолвился в одном из фильмов, что если ежедневно, в определённый час совершать какое-то действие – одно и то же – то в мире что-то обязательно изменится. Хотя бы заходить в ванну и выливать в унитаз стакан воды.

Гениально! Весь вопрос – что изменится?

Видите, как нам легко насытить свою жизнь видением цели?

Хотя, так ли легко?

Попробуйте совершать ежедневно какое-то одно и то же действие – ЕЖЕДНЕВНО!!!

Если вы сможете, то вы уже гений или идиот, что синонимично.

Стакан сока... и т.д. См. название.

Хорошо. Покажите мне другую цель жизни, и я скажу вам, что в сравнении с моей она – НИЧТО.

Кто я?

Продолжаем играть. Напомним правила. Обиняками называемый автор должен быть угадан и ответ надо послать на вот это мыло: felixmisanthrope@gmail.com

В прошлом номере мы поздравили нашу читательницу Наталью Зубову с правильным ответом. Надеемся, что найдутся люди, которые справятся и с этим не менее трудным заданием. В предыдущем номере мы загадали автора хорошо известного читающей публике. Вот как было сформулировано задание:

Он был шестым по счёту из семерых детей этого почтенного семейства. Отец его умер, не оставив наследства, увы. Так бывает. Пришлось нашему автору начать работать на своего брата, когда ему исполнилось всего-то тринадцать лет. Кем он работал?

Потом стал он лоцманом и, если бы не исторические обстоятельства, никогда не стал бы писателем, потому что хотел быть лоцманом всю свою жизнь (так он говорит в своих воспоминаниях).

Путешествия по стране воспитали в нём наблюдательность и дали материал для второй его книги.

Был он и шахтёром, правда, удивительно! Странно, что при этом он не потерял интереса к жизни и своего неизбывного чувства юмора.

Небольшая подсказка: бывал в России, о чём, собственно, и была его первая, эпистолярная по жанру, книга.

Кстати, под своим настоящим именем он не опубликовал практически ничего. Кто знает псевдоним, легко найдёт и настоящее имя этого великого писателя.

Ответа пока нет. Что ж, продолжим...

Во время военных действий он отправился добровольцем в армию, но продержался там только две недели.

В поисках «кем бы стать» ему помог другой его брат, который занимал один довольно видный административный пост в правительстве одной территории.

Его самая известная книга была впервые опубликована в его собственном издательстве. Издательство это продержалось десять лет, но в конце концов обанкротилось.

Он вкладывал средства во всякого рода новшества и изобретения, будучи мечтателем и отнюдь не деловым человеком.

Что бы ещё такого сказать, чтобы окончательно запутать любознательных читателей? Ладно, как это бывает часто, его последняя повесть вышла после его смерти по незавершённой рукописи, сатира, которая не добавила ему известности. Он и так уже был прижизненный классик.

С нетерпением жду откликов. Впрочем, понимаю, нет времени и вообще, с какой стати...

В последний момент, когда номер уже был набран, я получил ответ от всё той же читательницы Зубовой Н., которая опять правильно назвала автора. От всей души поздравляем её с этой находкой. Я задал ей вопрос: как она находит правильный ответ, но, думается, ей не захочется открывать свою маленькую тайну. Впрочем, поживём – увидим. В следующем номере – новый автор и ответ на загадку этого номера.