Мизантроп - 48

№ 48

Михаил Фрумкин

Мы говорили о жизни

(продолжение, начало № 46 и № 47)

Однажды мы просыпаемся и смотрим по сторонам. Безвольные марионетки на незаметных ниточках, в плену состояний, страхов, глупостей, суеты, - это уже не мы, прежние или грядущие, это наша фантазия, поместившая нас в песок, в дым, в колесо истории, не читаемой даже нами от корки до корки, а только так – страничками, эпизодиками, перед сном, чтобы заполнить пустошь.

Неохота вставать, неохота куда-то идти, что-то творить, преумножать ошибки. Мы никуда не ходим, мы ничего не ищем, не случается ничего, нам ничего не нужно. Но происходит чудо: мы говорим о вещах бесконечно сложных, путаясь в оборотах, в собственном отношении к простым проблемам, как, например, что лучше съесть на обед, - но развиваем настойчиво мысли о дзэн-буддизме, о чистоте искусства, о том, чего нельзя потрогать, тем более изменить. Мы раздвигаем границы времени, - как это делаю я сейчас, говоря о прошедшем напрочь времени, как о событии, прежде всего, дошедшем какой-то своей стопою до настоящего часа, ибо пишу я предложения в настоящем, если не в вечном, времени, - мы раздвигаем осознанные границы, чтобы имелась брешь, чтобы было, куда вернуться, юркнув под одеяло, устав от постоянного перемигиванья со звёздами, знаю, что будет утро... Впрочем, пустое, что мы могли тогда знать?

Два серьёзных младенца в чистенькой колыбельке, сосредоточившись на призрачной погремушке, учатся извлекать звуки, далёкие пока от связной речи, - вот, кем мы были тогда, если смотреть отсюда. Если смотреть отсюда, то вообще не существует «тогда», нет даже конкретного «там», точки, обозначенной заглавной буквой для подтверждения достоверности, нет вообще ничего точного, есть только косвенности, намёки, глаголы в прошедшем и как бы не шедшем времени, звучащие округло – было, был, - положенные в стол фотографии, слепки с других секунд, лучших, чем те, в которые мы на них смотрим, игры для взрослых вроде «глупость – вопрос – ответ – глупость – пауза – глупость – сожаленье о глупости – пауза – немота», или « как же вы всё же жили?» - « мы говорили о жизни». И несколько старых слов: «Я боюсь. Уже темно на улице. Я соскучилась и настроение у меня плохое. Я расстраиваюсь, что мы долго не увидимся. Веди себя хорошо, хорошо кушай, в квартире не сори и кровать заправляй. И мне звони, а то я буду расстраиваться» - слава бумаге, а то бы и этого не осталось. Поставлена дата. Днём раньше я уехал на гастроли, днём позже ты уехала к родным, спустя неделю мы продолжили наши беседы, разговоров оставалось немного, меньше, чем до того. Если смотреть отсюда, любая точность теряет смысл, и лучше выключить свет, чтобы вновь окунуться в абсолютную приблизительность, в «искательное никуда».

Как яйцо кукушки, подброшенное в чужое гнездо, в нашей жизни торчал посторонний опыт. Считая его фонариком, взяв с собой в лабиринт, мы прихватили ещё и разноцветные свечечки, и когда фонарик погас, зажгли каждый свою и разбрелись в потёмках, время от времени окликая друг друга издалека – всё реже, всё тише. Входя в лабиринт, мы ничего не знали, но тайно уже предвидели, что выйдет именно так. Доверься мы интуиции, остановились бы перед входом? Вряд ли. реши я эту загадку сейчас, изменится что-то? Нет! Потому что уже не выйти из безумной, безрадостной схватки с ураганом той неизбежности, которая через время окажется безысходностью.

Помимо общих мест, осознанной безнадёжности, вдержанных откровений, стужи забытых фраз, осталось ли что-нибудь, заставляющее хорошенько вспомнить брошенный в печь рисунок, каждый тончийший штрих, линию, цвет и пепел? Осталось ещё уважение. То есть набранный воздух для дрожащей благодарности.

Я ничего не знаю, но я чувствовал больше, чем жил...

(окончание в следующем номере).

Записки усталого человека

Бернард Маламуд

Давно я не получал такого удовольствия от чтения (тем более по-английски, это изначально не мой язык,не расположен я к нему). А тут – восторг. Родное, узнаваемое, достаточно непредсказуемое и доступное мне, т.сказать, по росту чтение. Посоветовала мне этого автора всё та же учёная дама, не желающая, чтобы её имя светилось в прессе. Пожалуй, отныне я буду называть её Учёной Дамой, так будет ещё почтительней.

Прочитав книжку «Волшебный бочонок», я, как водится, заглянул в Википедию, чтобы убедиться, да, таки наш человек. Родители его – выходцы из городка Каменец-Подольский (черта оседлости, если кто не в курсе). Но родился он уже в Америке 26 апреля 1914 года и писатель он, хоть и еверейский, а всё же насквозь американский. На lib.ru можно почитать его рассказы по-русски, но всё же английский вариант – восхитительней.

Вопрос: что же меня так восхитило в этих рассказах? Зачем я их рекомендую всем и вся? Вопрос, как говорится, интересный. Ответов на него может быть множество, начиная от «узнаваемости» и «доступности» и заканчивая высокоинтеллектуальными измышлизмами на темы аллегории и гротеска в произведениях Бернарда Маламуда. Я так скажу: у каждого есть свой писатель, тот, с кем у тебя нет расхождений во взглядах, в манере говорить, в понимании прекрасного. С кем ты можешь радоваться и плакать, испытывать законную гордость и сокрушаться, чувствуя, что достичь совершенства, увы, не получается. Но ведь мы совершенства и не ищем, мы хотим только сопричастности.  Вот есть люди, вот так они живут, вот такие у них надежды, вот чего они боятся, хотя бояться в сущности и нечего.

Последним рассказом в сборнике был этот самый «Волшебный бочонок». Я прочитал его ещё и в переводе Риты Райт-Ковалёвой, хороший, добротный перевод, но – не то.

Давайте по порядку. Есть выпускник еврейского университета, шесть лет Лео учил талмуд и еврейскую премудрость. Ясное дело – никакой социальной жизни и уж конечно никаких девочек. Его опыт общения с прекрасным полом на нуле. Допустим. Тут он узнаёт, что раввином сподручнее стать, если ты уже женат. Надо срочно найти невесту, а только как найдёшь? Вот и приходится обратиться к посреднику. В фигуре посредника Зальцмана я лично узнаю своего Карлушу. Я помню, как он однажды заявился ко мне домой, нашёл в холодильнике банку с уже готовой маринованой сельдью, сел за стол и, разговаривая рассеянно о том о сём, сожрал всю сельдь даже без хлеба. У него был крупный прыщавый нос. Карлуша задавался, он знал несколько иностранных языков и на многих умел грязно ругаться. Такой был евгейский мальчик, а стал, извольте видеть,  православным священником. Теперь он ответственный секретарь в ставропольской краевой епархии. Большой человек. Так вот, от Зальцмана воняло сельдью. Если бы мне довелось снять фильм по этому рассказу Маламуда, я знал бы, кого пригласить на роль сводника.

Зальцман эмблематичен, в нём есть что-то от чёрта. Он появляется и исчезает. Он приносит карточки и соблазняет. Он сводит Лео с женщиной, после встречи с которой Лео начинает сомневаться в своём призвании. Он, оказывается, не верит в Бога! Это для него удар. От такого не так легко оправиться. И вновь рядом оказывается Зальцман. Он учит уму-разуму. Он спрашивает, а что, в сущности, есть любовь, когда Лео начинает артачиться и возмущаться, что его дурачат. Зальцман оставляет ему скабрезный журнальчик, а ещё там, в пакете с журнальчиком, оказывается фото девушки, в которое (в которую? как лучше сказать?) Лео влюбляется.

Он не может найти себе места, ему обязательно надо повстречаться с этой девушкой. Где же этот чёртов Зальцман? А Зальцман как сквозь землю провалился. Но Лео находит его адрес, жена Зальцмана похожа на выходца с того света (у меня сейчас же возникло ощущение, что она скажет, мол, умер Зальцман, но нет...). Лео возвращается домой, Зальцман уже у него. Готов предложить ему других невест, но Лео хочет именно ту девушку, что изображена на фотографии. Зальцман отнекивается, произошла ошибка, эта девушка не для него. Фото оказалось в пакете случайно. Лео не надо встречаться с этой девушкой, потому что она – настоящее чудовище, которому кроме денег вообще ничего не надо.

Лео решает помочь девушке вернуться на стезю добродетели, тогда и сам он снова уверует в Господа.

И тут выясняется, что девушка эта – дочь самого Зальцмана. У Лео складывается ощущение, что Зальцман опять всё подстроил, но вот он видит своего ангела в образе этой девушки, бросается к ней со своим жалким букетишком полевых цветочков, а Зальцман, следивший за сценой из-за угла, принимается читать заупокойную молитву.

Спрашивается, кого Зальцман собрался хоронить. По ощущению – себя, отжил, совершил своё главное дело, нашёл дочери жениха. Но возможно, что он имеет ввиду Лео. Попалась птичка. Хотя, исполненный отцовских чувств, он может оплакивать и свою дочь. А она стоит под фонарным столбом, вся в белом, покуривает сигаретку, а туфельки у неё красные. А Лео воображал, что туфельки будут белые, а платье – красным. Но, какая разница?!

Всё тот же вопрос: что же мне так понравилось в этом рассказе. И вообще в рассказах Маламуда. Может быть то, что при всей их условности, они предельно правдивы?

Много всякого разного говорилось и говорится о загадочной славянской душе? Но душа у всех народов неразрешимо загадочна. Амен. Читайте Маламуда!

Пастор Жозеф Прово

Краткое изложение начала главы (для нерадивых, которые не собирают, не подшивают номера Мизантропа, что, конечно же, зря!):

Флориан, проведший несколько лет в США, возвращается в родной Квебек к своей жене, которая смертельно больна, и к ребёнку. Будучи протестантом, он был фактически изгнан из деревни, но любовь к жене и ребёнку превозмогла обиду и горечь изгнания. Увидев мужа, Аделина почувствовала себя лучше. Её мать, набожная католичка, пошла на воскресную мессу, где её подвергли остракизму, обязав прогнать зятя. Что она и сделала. От сильнейшего потрясения её дочь умерла.

XXII Последний удар

(окончание)

Какая победа Церкви!... Такая вот победа!... И слёзы потоком!... А какая терзающая боль!... Разбитые сердца, жизнь бледна, как саван! В душе Флориана поселилась тоска и такая же – в душе мельника – как обручение со смертью. Ликуй же римский священник! Ты исполнил свой долг с честью, враги повержены, истекают кровью, твоя ненависть утолена или хотя бы отчасти!

В понедельник, рано утром, старую Маргариту привели к причастию. Страдание совершенно уничтожило её.

- О! – рыдая сказала она священнику, - из-за меня умерла моя дочь.

- Как это так?! Что такое вы говорите!... Ваша дочь умерла?

- Да, святой отец. Я послушалась вас и сделала в точности, как вы сказали... я поговорила с ней серьёзно... её муж вошёл... мы ругались... а она... умерла.

И жгучие слёзы потекли по исхудавшему лицу мельничихи.

- Успокойтесь, моя дорогая, утештесь. Настоящий убийца – это презренный еретик; вы же ни в чём не повинны. Разве не говорил я вас сотни раз: из-за него случится несчастье... гоните его. Вы поняли это, но слишком поздно.

- Да, святой отец, я теперь понимаю.

- А где теперь твоё дитя?

- Её принесут в церковь, отец мой.

- Да благословит тебя Господь, праведная женщина! Все святые выдерживали великие горести. Утештесь на груди святой Марии-заступницы, утешительницы страждущих. Я знаю, она видит ваши слёзы и ей радостно, что вы поступили благородно. А что касается этого Флориана, он будет проклят, можете быть уверены.

Похороны были во вторник. Священник, воспользовавшись случаем, показал всем обязательность подчиняться Церкви. Так и сказал, что все, кто не подчиняется советам своего священника, понесут заслуженную кару. А кто говорит против священника, говорит против епископа, а кто говорит против епископа, говорит против архиепископа, тот же, кто порочит архиепископа, порочит Папу римского, а порочащий того – порочит Бога. И сегодня вы видете перед собой ужасающий пример того. Смерть этой несчастной – чудовищный плод противления Церкви.

Флориан дрожал от боли и бешенства, слыша обвиняющие его речи священника. Эта служба была для него долгой пыткой. На кладбище он пролил последнюю слезу над гробом усопшей и ушёл, прижимая к сердцу своего ребёнка, ушёл жить к той английской семье, о которой мы упоминали уже. Он знал, что священник приложит все силы, чтобы забрать у него дитя, и он хотел тем самым оградить ребёнка от мерзостных нападок.

===

Прошло три месяца после смерти Аделины, Флориан вернулся в Кото. Он нашёл там хмурого тоскливого старика. Следы глубокой печали лежали на его челе. Увидев зятя, он грустно улыбнулся уголками губ. Можно было бы сказать, что дыхание жизни тронуло оледеневшее сердце. И глаза его наполнились слезами. Он с чувством пожал руку, протянутую Саймоном.

Мамаша Маргарита стала ещё большей ханжой. Взгляд её стал жёстче, остановившись на Флориане.

- Прочь! Прочь от нас, проклятый протестант, - закричала она.

- Я хотел бы взять то, что по праву моё, госпожа.

- Вот ключ от твоей комнаты, - сказал мельник.

Собирая чемоданы, Флориан нашёл в ящике комода Библию малого формата и Новый Завет. На белом листочке было написано: «Прости меня... Позаботься о нашем ребёнке. Целую тебя тысячу раз, твоя раскаявшаяся жена.»

Когда он уже хотел уйти, в доме остался только отец Брюнель.

Он тепло пожал его руку и сказал: «До свидания, старина».

- Где? – со слезами спросил тот.

- На небесах, отец, - и он обнял его.

У подножья Кото ему встретился молодой Брюно.

- А, вот и кстати, - сказал он, - вот последнее, что оставила тебе твоя сестра. Обещай мне, что прочитаешь эту книгу и тогда будешь счастлив.

Старик Рошет, сидя на крыльце перед домом, смотрел на проходящих мимо.

- А, смотри-ка! Никак месьё Саймон.

- Да, месьё Рошет.

- Какими путями здесь?

- Тут, по соседству, месьё Рошет.

- Вона! И куда путь держим?

- Всё вперёд, всё дальше, как вы однажды сказали, месьё Рошет.

- Вона!

- Я хотел бы вам сказать, месьё Рошет, что я не держу на вас зла за всё, что вы нам сделали.

На пристани, перед тем как взойти на корабль, который должен был доставить его в Монреаль, Флориан отошёл в сторонку и карандашиком записал в свой блокнот: Для жизни ради удовольствий я потерян. Безразличие обезоружило меня, сделав неспособным для схватки. В скорби и слезах я не нашёл сил, которые мог бы дать мне Дух Святой. Не сдюжил я никакой истины и путь мой усеян останками моего счастья. Всюду только страдания, горькие слёзы, клочья моей души, оставленные на шипах моих грехов!  Да ещё могила моей жены... и плач несчастного сироты...

Флориан опять почувствовал слёзы на глазах. На подходе к пристани он остановился и долго листал книжечку Нового завета. Аделина оставила там и сям заметки на полях, подчеркнула многие стихи. В посланиях святого Павла дважды были подчёркнуты слова, которые показались ему чудовищными в своей правоте:

Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными.

На полях кто-то написал: Ты не последовал.

Кто я?

 

Свершилось! Кто-то откликнулся! Кто-то удосужился прочитать и более того, кто-то нашёл правильный ответ на загаданное в №№ 46 и 47 имя писателя.

Напомним, как всё было.

Моя мать так и не вышла замуж за моего отца. Мой предположительный отец отрицал своё отцовство даже тогда, когда я уже стал относительно знаменит. Фамилию своего отчима я использовал как псевдоним. Я изменил и своё имя тоже. В детстве я не знал своей матери и воспитывался няней. А моим ангелом-хранителем стала моя старшая сводная сестра.

Ладно, чтобы вам было легче угадать, кто я, скажу, что моими учителями были двое: неоромантик и шовинист (но с шовинистом я был идейно не согласен, а ценил только его литературный стиль).

Разумеется, угадать трудно. Это я завернул может быть черезчур. Надо бы попроще об этом писателе, потому что и сам он философом себя не считал и детективов не писал. В юности пришлось ему вкалывать, что называется, по-чёрному. Был он рыбаком, кроме всего прочего. Университетов он не кончал, даже со школой расстался в возрасте более чем нежном. Но – талант, самородок, потому что самоучка. Учился писать, читая других. Разумеется, его долго не печатали. Но был он плодовит неимоверно. Более пятидесяти томов накропал всякой всячины: истории, повести и романы, пьеся и даже политические эссе.

Ну, теперь уже легко угадать. Хотя, возможно, таких судеб было и будет немало.

Dum spiro, spero, как говорили древние латиняне. Вот и я жду, когда мне кто-нибудь напишет. Вероятно, тщетно. Но вот ещё раз мыло: felixmisanthrope@gmail.com

Пишите, пока я в своём мизантропстве не зашёл слишком уж далеко.

А вот и вожделенный правильный ответ:

Здравствуйте, уважаемый Мизантроп.

Это Джек Лондон (Джон Гриффит Чейни) взял для псевдонима фамилию своего отчима, воспитывался бывшей рабыней Вирджинией Прентисс, дружил со старшей сводной сестрой Элизой, ловил устриц на шхуне, написал сотни рассказов, пятнадцать романов и пьесу “Кража”.

Загадывайте, пожалуйста, еще. Было интересно отгадывать. Совершенно случайно среди объявлений и рекламы нашла вашу загадку в газете Монреаль-Торонто за 5 декабря.

Спасибо.

Всего наилучшего,

Зубова Н.

Браво! Надо признать, что загадка была не из простых. Мне даже сказали в приватной беседе, что я слишком многого требую от людей. А вот и нет! Вот вам наглядный пример того, что наши люди в состоянии раскинуть мозгами, что они начитаны и вообще!!! Короче, продолжаем играть на интерес.

Вот ещё один автор, не менее известный читающей публике. Он был шестым по счёту из семерых детей этого почтенного семейства. Отец его умер, не оставив наследства, увы. Так бывает. Пришлось нашему автору начать работать на своего брата, когда ему исполнилось всего-то тринадцать лет. Кем он работал?

Потом стал он лоцманом и, если бы не исторические обстоятельства, никогда не стал бы писателем, потому что хотел бы быть лоцманом всю свою жизнь (так он говорит в своих воспоминаниях).

Путешествия по стране воспитали в нём наблюдательность и дали материал для второй его книги.

Был он шахтёром, правда, удивительно! Странно, что при этом он не потерял интереса к жизни и своего неизбывного чувства юмора.

Небольшая подсказка: бывал в России, о чём, собственно, и была его первая, эпистолярная по жанру, книга.

Мне кажется, что сказанного более чем довольно, чтобы узнать этого автора. Но если нет – условие то же : в следующем номере дополнительные данные, а, если отклика не последует, то в пятидесятом номере – цитата из этого автора несомненно подскажет, кто он был таков.

Кстати, под своим настоящим именем он не опубликовал практически ничего. Кто знает псевдоним, легко найдёт и настоящее имя этого по-настоящему великого писателя.