Мизантроп - 61

№61

Ода Сен-Лорану (реке Святого Лаврентия)

Мы попривыкли уже называть «Сен-Лоран» могучую реку, которая омывает остров Монреаль и несёт свои воды мимо Труа-Ривьер, мимо города Квебека, мимо Ривьер дю Лу, мимо Римуски дальше и дальше в Атлантический океан, хотя изначально по-русски она зовётся рекой Святого Лаврентия. Но в стихах, представьте себе только, полное русское название будет чрезвычайно громоздким, неповоротливым, утомительным. Тогда как Сен-Лоран – намного легче, подвижней, даёт простор для рифмовки.

Артур Бюи, квебекский журналист и писатель, чья семейная история вдохновила Анн Эбер на написание её знаменитой «Камураски», в своё время, а именно в 1884 году опубликовал эссе «На берегу», которое не получило широкой известности, но поставило интересующий нас вопрос:  «Где они, поэты Сен-Лорана?» Почему, спрашивает Бюи, реки Гудзон и Миссисипи широко известны в литературе, как Рейн или Дунай, а река Святого Лаврентия до сих пор никем не воспета? Он сам отвечает на свой вопрос так: «Сен-Лоран не поддаётся поэзии, если только это не поэзия Мильтона, Данте или Виктора Гюго. Суровость этой грандиозной реки, её нетерпимость, её непреклонность не подходят элегической поэзии, которая дышит озёрным покоем». Подобно большинству его современников, Бюи представляет эту реку существом колоссальным, диким, чуждым поэтическому субъективизму. Ей под стать только поэт широчайшего размаха. А таковые редки.

Можно соглашаться или не соглашаться с этим суждением, но всё же о реке Святого Лаврентия говорили многие, описывали её и так и этак, начиная с самого первого француза, увидевшего сей могучий поток. Картье говорит о нём: «... простирается так далеко, что никогда прежде человек не достигал его истока». А описывая его второй раз, предположительно в 1535 году, оглядывая его с высоты монреальской горы, уточняет: «Посреди сех земель видим означенную реку (Святого Лаврентия) и, кроме порогов, наиболее величественных, чем любые, которые нам доводилось видеть (Rapides de Lachine), которые мы не могли преодолеть и подле которых мы оставили наши корабли, созерцали течение реки на многие мили кругом, широкое, полноводное...»

Легко найти упоминание реки у Шамплэна, у иезуитов, у Воплощённой Марии (моя усмешка), но по настоящему воспеть эту реку брались не многие. Особенно в стихах. А вот в прозе река фигурирует часто. Вон, Анн Эбер, о которой уже было упомянуто выше, назвала сборник своих рассказов «Поток». Имела ли она в виду Сен-Лоран, это уже другой вопрос.

Самые первые стихотворения о Сен-Лоране были написаны, как не странно, англичанами. Хотя, чему ж тут удивляться? Они были обучены грамоте, а среди франкоязычного населения грамотность в те годы (девятнадцатый век) была явлением довольно редким.

Вот образец английской поэзии о реке Святого Лаврентия:

Чарльз Сангстер

THE ST. LAWRENCE AND THE SAGUENAY

 

Сен-Лоран и Сагнэ

(отрывок)

… and we have passed the terrible LACHINE,

Have felt a fearless tremor thrill the soul,

As the huge waves upreared their crests of green,

Holding our feathery bark in their control,

As a strong eagle holds an oriole.

The brain grows dizzy with the whirl and hiss

Of the fast-crowding billows, as they roll,

Like struggling Demons, to the vexed abyss,

Lashing the tortured crags with wild, demoniac bliss.

... И мы прошли ужасные пороги Лашин,
Познав бесстрашие и трепетность души,
Когда огромные валы и гребни их вздымались,
Неся легко лодчонок наших малость,
Подобно мощному орлу, что держит иволгу в когтях.
Влекло теченье нас и с вихрем и шипеньем
Из быстро скученной волны бросало на торчащие каменья,

И повергало в суеверный страх:
Бороться с демонами! Нас низвергнут в бездну!
О скрежет, вой, безумный, бесполезный!

Разумеется, я несколько отступил от текста, что ж в том удивительного? Нет ничего удивительного и в том, что я выбрал фрагмент, описывающий пороги Лашин. Он показался мне наиболее наглядным. Мы продолжим рассказ о реке Святого Лаврентия в следующих номерах, обещаю.

Коротко о поэте Чарльзе Сангстере (1822-1893), чья поэма «Сен-Лоран и Санге» была принята на ура и считалась лучшим из канадских произведений, написанных на канадские же темы. Сангстера называли «первым поэтом Канады». Увы, теперь о нём практически никто не вспоминает. Но его биография довольно занятна. За неимением места, я отложу рассказ об этом поэте на когда-нибудь, но любопытствующие могут узнать о нём от всезнающей Вики.

 Музы

Я привычно и несколько устало предлагаю пишущей братии взяться за перо и написать цикл стихов, посвящённый музам. Подумайте, какой простор для фантазии. Буквоеды могут обратиться к первоисточникам и выяснить, какая Муза чему покровительствовала, чем была знаменита, каковы её атрибуты и вообще...

Люди, которым достаточно приблизительных знаний о Музах , могут удовольствоваться Википедией. А я знаю таких, которым довольно того, что Музы, возможно, существовали, вдохновляя то тех, то этих. Они вполне могут подключиться к ноосфере и почерпнуть...

В греческой мифологии музы считались дочерьми Зевса и Мнемосины, богини памяти. Где-то в Беотии, в какой-то пещере находили два источника. Один, Леты, позволял забыть, а другой, Мнемосины, обязывал помнить. Хорошо, когда умеешь забывать, например, глупые обиды, но ещё лучше всё помнить в подробностях и ничего не забывать, хотя это и ужасно тяжело. Вот только у такой всепомнящей матери могли родиться такие замечательные дочери. Их было девять:

Эрато – лирическая поэзия, её атрибут – лира.

Евтерпа с флейтой сопровождает лирическую песнь.

Каллиопа – муза эпической поэзии и знания; в её руках свиток и палочки для письма.

У Клио (дарующей славу) те же атрибуты, что и у Каллиопы; она – муза истории.

Мельпомена держит в руках трагическую маску, а голова её увенчана плющом.

Полигимния – муза серьёзной поэзии, гимнов и ораторий.

Терпсихора – муза танца, обычно изображалась с лирой и плектром.

Талия прячется за комической маской, она покровительствует комедии.

Урания (небесная) вдохновляет астрономов. В её ведении небесный свод, у неё в руках циркуль.

Все они так или иначе связывают настоящее и прошлое. Им ведомо и будущее. Они покровительствуют своим любимцам и делятся с ними своими дарами. Они вносят гармонию, упорядочивая мир.

Для понимающих – довольно. О! им только намекни, дай тему и вот: «...чужая мысль чуть коснулась вашего слуха и уже стала вашей собственностью, как будто вы с ней носились, лелеяли, развивали её беспрестанно. Значит, для вас не существует ни труда, ни охлаждения, ни этого беспокойства, которое предшествует вдохновению...». Понимающие, разумеется, узнали цитату, да и как не узнать!

Итак, господа поэты, я вызываю вас на соревнование, а читающая публика нас рассудит. Одно стихотворение в две недели – пустячок!

Я начинаю с Евтерпы, вот, как хотите.

А вы присылайте мне ваши творения, кои будут опубликованы в следующих номерах. Вот мой адрес:

felixmisanthrope@gmail.com

Я жду.

120 СКАЗОК ДЗЕН

В изложении мэтра Дешимару

ВКУС ДЗЕНА

Однажды Минагава Шудземон, знаменитый поэт, приверженец Дзена, прослышал о великом мэтре Дзена Иккию, настоятеле храма Дайтоки-джи, расположенном среди васильковых полей. Поэт захотел стать учеником Иккию и отправился к нему. У входа в храм между ними произошёл такой разговор.

Иккию спросил :

- Кто вы ?

- Буддист, - отвечал Минагава.

- Откуда вы пришли ?

- Из вашей провинции я ...

- А ... и что там, в провинции, сейчас ?

- Вороны грают, воробьи щебечут.

- И куда вы пришли, как вы думаете ?

- На васильковые поля.

- Как это ?

- Цветы, вестники утра ... астры, хризантемы, шафран ...

- А когда они завянут ?

- Мияджино. « Местность, знаменитая красотой осенних цветов»

- А там что ?

- Река течёт, ветер дует.

Удивлённый этими словами, в которых чувствовалось глубокое понимание Дзен, Иккию проводил поэта в свою комнату, где предложил ему чаю.

Затем он изрёк в стихах :

                        Изысканным блюдом хотел бы я вас угостить,

                        Увы, у монаха Дзен нет ничего ...

Пришелец отвечал :

                        Нет ничего, угостите меня ничем,

                        Первоосновой всего,

                        Что изысканней самого дивного блюда ...

Взволнован до глубины души, мэтр молвил :

- Сын мой, как много познали вы.

Азиатская радость

(продолжение, начало №№ 41-44, обложка41-50 и №№ 51, 53-59, обложка51-60)

Отступление о Михаиле Фрумкине

Михаил Фрумкин – почётный член поэзогруппы, принятый в её ряды без его ведома мною лично. Одним голосом. Достаточно. Без голосования. Я, Месьё Серж, знаю, что делаю. Я, как будто, пишу эту книгу только Вам и только Вас делаю свдетелем моего свидетельства, беру Вас в соучастники сведения счетов. Тщета, знаете ли. Я не спрашиваю, нравилась ли Вам Е.П.  И у Фрумкина не спрошу о том же. В ней такая «фактура», выражаясь языком художников, что не заметить, более того! не просто невозможно, а ещё тысячу раз других «не», так она не-обычна, не-ожиданна. Впрочем, не собираюсь славословить. Разошлись и всё тут. Неудачный роман. Один и другой. Что это? Её не-уживчивость, но ведь замужем, пусть не за поэтом, так за художником – тот ещё фрукт, не сладок, напишу ещё...

Может быть, художнику легче «фактурность» заметить. Кафка, он тоже «ужасные препятствия строил для себя самого, мучил себя, но до каких трагических высот дорастал в своей любви». Это определение всё того же Фрумкина. А Вы, что Вы написали в том осеннем письме? А ещё смеете хвалиться памятью! Не укоряю. Это я книгу пишу, торопливую такую, слишком. Для памяти.

Он жил один в одной комнате, прежде с женой Валей: её картины – портрет, зарисовки дождей и декораций, костюмов к спектаклям, городские пейзажи (трущёбы, конечно), масло, уголь, карандаш, аппликация, по-прежнему висели по стенам двумя рядами, уступая место только шкафу и тёмно-узорчатому ковру (явная роскошь, навязанная родителями, не знаю чьими, его, вероятно, они ближе; её родители в Челябинске – в Чеблядинске, где и пасётся сейчас, - по определению оставленного мужа).

Ещё в комнате была двуспальная кровать, подле – тумбочка с телефоном и справочником ессентукских абонентов за 77-ой год, телевизор, для мебели, его никогда не влючали, то ли не работал, то ли подарок – ни продать, ни выбросить; магнитофон на длинной широкой доске вместо стола, словно экспозиция – подлинные вещи поэта: печатная машинка, рукописи, пепельница, очки, остаток художнических атрибутов жены (бывшей) – планшеты, кисти, краски – зачастую – трико, рубашка, майка, всё, что может понадобиться в любую минуту. И, конечно, книги, составляющие основное его богатство. И ни одной случайной. Полка поэзии в секретере (Пушкин, Пастернак, Бродский ...) и две полки прозы отдельно, повыше. Театральная литература, художественная, особняком – словари – Даля, Ожегова, энциклопедический, иностранные. Навечно откинутая крышка секретера, на ней  - лампа, рукопись, так, что в работе, и пара дорогих ручек, чернильных, с золотыми перьями. Гордость поэта. В том, что пишешь чернилами, действительно есть нечто особенное. Нужен навык и нужно презрение к удобству, ведь шариковые ручки гораздо практичней. Зато почерк приобретает хрестоматийную пушкинскую лихость и на любоую странцу глянь – увидишь музейный экспонат, которому гарантировано вечное непогребение. Любой завиток, если он чернильный, может стать предметом споров и дискуссий.

Вот чего мне совсем не хотелось, так это, чтобы в моём описании сквозило отношение, а в последних фразах явно прочитывается усмешка.

Нет, он усмешек не заслужил. И в том, что он пишет по ночам, нет никакой рисовки, даже перед самим собой (мне, например, лучше работается утром, после душа, после завтрака: хлеб, масло, сыр, кофе с молоком). К тому же я знаю за собой слабость – пристрастие ко снам, а он работает с тем, что пережито за день и, надо отдать ему должное, он знает, чем насытить день.

Последнее время он работал у «Комедиантов». Там я с ним и познакомился.

(продолжение следует)