Мизантроп - 62

№62

Ода Сен-Лорану

(реке Святого Лаврентия)

Продолжение, начало в № 61

Archibald Lampman

Арчибальд Лампман (17 ноября 1861 - 10 февраля 1899) считался одним из лучших канадских англоязычных поэтов конца 19 века. Его называли канадским Китсом; он тоже прожил очень короткую жизнь, тоже был романтиком и поэтом природы.

Из событий его жизни можно отметить ревматическую лихорадку, когда ему едва исполнилось восемь лет, которая подорвала его здоровье. Он долгое время хромал и сердце его билось не в полную силу.

Его первые стихи были опубликованы в университетском литературном журнале в 1883 году, когда он принял должность клерка в офисе федеральной почты. Там он и работал до конца своих дней. Благо, должность эта была хоть и малооплачиваемой, но незатруднительной для него и позволяла ему посвящать свои дни литературной работе.

Двадцати шести лет от роду, Лампман женится на двадцатилетней Мод Плейтер. Трое детей, девочка и затем два мальчика, но первый сын умер во младенчестве.

Значимым для творчества Лампмана оказалось его знакомство с Дунканом Кэмпбелл Скоттом, который занимался делами индейцев в федеральном правительстве. Скотт познакомил его с резезвациями, а Лампман привлёк Скотта к литературной работе. Их «подопечным», а на самом деле их вдохновителем стал поэт Уильям Уилфред Кэмпбелл, который по словам Лампмана был «плачевно беден». Лампман договорился с газетой «Глобус», им предоставили две колонки, чтобы они, все трое, писали по своему разумению о всякой всячине, а весь гонорар отдавали бы Кэмпбеллу. Их сотрудничество продолжалось почти полгода.

Увы, состояние здоровья Лампмана к 1893 году ухудшилось настолько, что он уже не мог ни сотрудничать с газетой, ни путешествовать от одного индейского поселения к другому, как он привык, следуя за своим другом Дунканом Скоттом, ни даже сочинять, как бывало прежде. Его последняя книга Песни Земли не получила хорошей критики и практически не распродалась, что сказалось на его душевном состоянии. И в финансовом отношении эта книга стала чем-то вроде фиаско. В том же 1895 году он стал членом Королевской Академии, но это не слишком его утешило. Он лихорадочно работал над своей последней книгой «Альсиона и другие стихи», которая вышла незадолго до его смерти. В этой книге он выступает, как критик современного ему общества, чьё видение близко к дистопии, сам же он остаётся идеалистом, сторонником феминизма и социализма. Что ж, таково было веяние времени.

Предлагаемое стихотворение относится к раннему этапу творчества Лампмана, когда он путешествовал с Дунканом Скоттом вдоль реки Святого Лаврентия до городка Эбулемен, восточнее столицы Квебека уже практически на атлантическом побережье. В стихотворении  описывается всё та же Камураска, расположенная на противоположном берегу реки; о Камураске мы упоминали в прошлом номере Мизантропа в связи с романом Анн Эбер и семейной историей Артура Бюи.

A Sunset at Les Eboulements

Broad shadows fall. On all the mountain side
The scythe-swept fields are silent. Slowly home
By the long beach the high-piled hay-carts come,
Splashing the pale salt shallows. Over wide

Fawn-coloured wastes of mud the slipping tide,

Round the dun rocks and wattled fisheries,
Creeps murmuring in. And now by twos and threes,
O’er the slow spreading pools with clamorous chide,
Belated crows from strip to strip take flight.
Soon will the first star shine; yet ere the night

Reach onward to the pale-green distances,
The sun’s last shaft beyond the gray sea-floor
Still dreams upon the Kamouraska shore,
And the long line of golden villages.

Закат над Эбулемен

Широкие падают тени. От горной той стороны
Косы бегут стреловидны; поля молчат. Медленной порой
Вдоль берега с высоким ворсом трав телеги тянутся домой.
На отмелях бледные пятна соли широким шлейфом видны:

Палевый цвет грязи, вода подходит, скользит прилив.
Вокруг скульптурных скал плетеные сети  - прилив привлечёт рыб.
Шорох гальки. Подводы идут в сторону медвяной от солнца горы,

Прилив всё выше. Впадины заполняются, не умолить

Это движенье. Быстрые чайки летят через полосы тени в свет.

Скоро первой звезды блеск; еще не наляжет ночь

На бледно зелёное пространство от моря вглубь, на дно.

Последний вал солнца уйдёт за пределы тенет,

Но на противоположном берегу золотыми красками

Мечтается длинная линия деревень – Камураска.

Музы

Конкурс объявлен; повторяю – пишем цикл стихов о Музах, числом девять на ближайшие девять номеров. Понятно, что желающих участвовать в этом конкурсе (да ещё за просто так, за интерес) найдётся не много, что ж, тогда я сам. Как сказалось у Маяковского: себе, любимому, посвящает эти строки поэт.

Если кто-то ещё может сказать о себе так, то отчего бы ему не написать мне? Вот адрес:

felixmisanthrope@gmail.com

Я жду.

Сам же начинаю с Евтерпы, вот, как хотите.

Евтерпа

( прогулка в сад )

Я уступаю, пойдёмте, посмотрим осень,

Итоги битвы тех, кто ещё удержался

В порядке зыбком, зыблемом ветром. Вздор !

Тост!

«По-настоящему пьяно польское слово «pro życie» ...»

Я уступаю тому, кто уже не просит,

Тому, кто в доме нашем случайно подзадержался:

«Вернулся. Забыл безделицу. Пропустил электричку, жалость, а ?

Теперь только утром ... » - оставлен волей сестёр.

Снова заводят чай. Ладно, пойдёмте, что уж,

Пока заварят, пока подадут на стол. Стольким.

Вечер уж больно звёздный. Об Ирвинге Шоу

Поговорим немного. Говорите Вы, а я погрущу.

Вы забавный. Нет, правда. Вы же по-польски

Не знаете, зачем говорите «pro życie» ?

Нет, просто так, а к слову: возьмите меня «на прищур».

Из сада, правда, приятно смотреть на окна;

И те, что в кухне,.. ну и подняли Вы тарарам,

И на тёмные. Дом пустует. Остались лишь я да сёстры.

Обидно, право, жалко, хороший дом.

Видите, нет винограда ! Листва совсем не застёгнута,

Ни на бутончик. Помните, в печальной Тавриде, сколько там

Было всего, не скучали ведь ни по сёстрам, ни ... ну, не стыдно Вам ?

Вы сейчас из Америки? Скажите, Вы знали Гора Видала ?

Расскажите о нём, Вы же старый, Вы обязательно помните...

Расскажите о Керуаке тоже... расскажите тоже о нём !

(молчание)

Слышите, кличут к чаю. Смотрите, скорей осенничайте,

Просили понюхать осень: вот он, наш тамариск.

И барбарис, он варварский, вывезен из Тавриды. Семечки !

У меня в кармашке семечки, хотите? Я знаю, хотите !

Давайте разделим поровну и погрызём.

Осень действительно вывернулась наизнанку.

Гранат взорвался и тлеет, срывается грецкий орех.

Я бы хотел шарманку и маленькую обезьянку

И шляться по всем дорогам. Прощайте, сёстры! Сестре

Привет мой передавайте и ещё эту флейту,

Раздвоенную, как жало мудрыя той змеи.

Два голоса для неё одной. К лету

Я вернусь, вероятно. Наилучшие пожелания.

Ей.

Мои.

Гуляя по страницам интернета, обнаружил такой вариант Евтерпы:

И видно было в щелочку двери:
Клочок опустошенной ойкумены,
Завесой у окна нетопыри,
Засиженные крапчатые стены,
И в запахе прогорклом и гнилом
Смиренность беспросветная, холопья,
И воздуха над письменным столом
Прокисшего свернувшиеся хлопья.
А где-то в недоступном далеке
Усталый перст лишь дрогнул с укоризной -
И черным на высоком потолке
Взорвавшаяся боли аневризма,
И тонкий с языка па-де-кале
Слюны: не разродившись, толстопуза,
В бессилием затянутой петле
Качалась обмочившаяся муза.

Что ж, принято, госпожа Юлия Драбкина!

Жаль, что вы не из моих читателей...

120 СКАЗОК ДЗЕН

В изложении мэтра Дешимару

ЧАША, ПУСТОТА

            Вот ещё известный случай, произошедший с мэтром ринзаи Иккию, который жил три-четыре века тому назад.

Иккию тогда был ещё совсем молодым монахом в одном из храмов Дзен, где он жил со своим братом. Однажды его брат уронил чашу для чайной церемонии. Чаша разбилась, а была она драгоценна тем, что подарил её монастырю сам император. Настоятель монастыря сурово отчитал маленького монаха, тот от отчаяния даже разрыдался.

Но Иккию успокоил братца. "Я знаю, как помочь горю." Он собрал осколки керамической чаши, спрятал их в рукаве своего коломо и отправился в сад при храме, поджидать, когда вернётся настоятель. Увидев последнего, Иккию шагнул ему навстречу и обратился с таким мондо :

- Мэтр, люди, рождённые в этом мире, умирают или не умирают ?

- Конечно, они умирают, - ответил мэтр, - даже Будда и тот умер.

- Я понимаю, - сказал Иккию, - но для всего, что существует, для минералов или предметов есть конец ?

- Конечно, - ответил мэтр, - всё, что имеет форму неизбежно умирает, когда приходит момент.

- Понимаю, - сказал Иккию, - в конечном счёте, раз всё имеет конец, незачем плакать или сожалеть о том, чего уже нет, ни, тем более, негодовать на судьбу.

- Разумеется, нет ! Но к чему ты клонишь ? - спросил вдруг мэтр.

Иккию вынул из рукава своего коломо осколки чаши и показал их учителю. Тот только руками развёл.

 

Михаил  Фрумкин

\ глава, не вошедшая в повесть  " Азиатская Радость "\

            Я больше не напишу М.Ф. ни строчки. Разрыв есть разрыв, это вам не электрическая цепь, когда залудил, спаял и ещё хоть сто лет будет проводить некий ток, сущность которого мне так и не втолковали в средней, весьма средней школе № 42 (обойдёмся без личной географии). Забавно, электрический ток бывает постоянный, а бывает переменный. Для совсем уже неучей, я поясню :  если электрончики бегут от "-" к "+", то в этом есть какое-то постоянство, некая закономерность, и всё сразу становится понятно – есть один полюс, есть другой, между ними благоприятная для электрончиков среда, вот электрончики и бегут, перебегают. Какая наглядная картинка иных человеческих отношений. При условии, повторяю, благоприятной среды. Кто-то даёт, кто-то принимает. Но возможно пресыщение. Плоская квадратная батарейка в один момент перестаёт пощипывать язык, когда проверяешь, годная ли, прикладываясь одновременно к двум жестяным пластиночкам. Пресно. Это - главная загадка электричества. Само по себе оно практически неисчерпаемо. Электрончики никуда не деваются. И в этом основное отличие постоянного электрического тока от человеческих отношений, которые иной раз исчерпывают себя до пустоты душевной. Такова теория, но я ещё ничего не сказал ни о М.Ф., ни о наших с ним отношениях. Потому что до переменного тока я ещё не дошёл. А мы с ним подчинялись только законам переменчивости. В теории переменного тока есть одна очень интересная характеристика, а именно - частота колебаний. Другими словами, как часто "-" становится "+" и обратно. На любом электрическом приборе меленькими буквочками и цифирками обозначается числом способность его выдерживать подобные скачки во взглядах и мнениях, в поступках и душевных порывах. Однажды я сунул в электрическую розетку раздвоенный змеиный язычок, приспособленный к нечастым колебаниям постоянного радиовещания. Раздался треск, точно горох в барабане, и послышался запах жжёной змеиной кожи. Динамик не выдержал ни напряжения, ни силы, ни частоты колебаний настоящего электричества. На М.Ф. предостерегающей надписи "60гц" не было. Кстати, отмечу особо, что большинство человеческих агрегатов рассчитано на очевидную постоянность. В духе постоянства воспитываем мы детей и от взрослых людей требуем того же постоянства. Колебания допустимы, иногда даже приветствуются, особенно в литературе, которая сама является резонансом на душевное смятение или страсть. Но представьте себе человека, у которого семь пятниц на неделе. То есть, что это я говорю, семь пятниц - это воплощённое постоянство. Не таков М.Ф. Впрочем, не знаю. Хватит теорий. Как бы то ни было, пусть условно, но есть "+" и есть "-". Изменение одного ( читай,    «измена» ) влечёт за собой мгновенную перемену в другом : "+" "-" и  "-" "+".

            "+"       Я - человек, который затворился в своей комнате и пишет. Ему плевать, что будет потом с его творениями, ему плевать на восхищение или неприязнь публики. Человек этот не претендует на внимание людей вообще, но ему хотелось бы иметь друга, способного хоть на чуточку терпимости, хоть на сочувствие.

            "-"        Нас тяготят самые грозные знамения, меркнет светило,  близится наказание, мир стал говорить языками волчими и алчет крови Праведника, убийца гуляет на свободе. Вот почему я готов на самый последний фарс, на самое грандиозное и самое мизерное, на комедию самую гнусную и самую философскую, если только любовь к земной мудрости может одолеть безотчётную злость.

            "+"       В моих мыслях слишком много конкретно человеческого. Я рассуждаю о любви и ненависти, о пороках и добродетелях, но то, что подумалось мне по дороге в театр, заставило меня рассмеяться, а незадачливого прохожего - вздрогнуть. Смогу ли я в словах изобразить самую мысль ? Собственно, назвать это мыслью было бы слишком смело. Это только ощущение, не более того. Оно связано со скрипом снега, с сугробами по обе стороны тротуара, с грязным месивом, через которое перепрыгиваешь на перекрёстках, с самим направленным движением куда бы то ни было. Тем более в полюс театра. Меня и рассмешило это смешение плоскостей. Мне захотелось увидеть торчащую и мерцающую сиреневым сколом глыбу льда. Она вломилась бы в мои рассуждения, не спрашивая разрешения. И я увидел бы её во всех подробностях, я бы увидел историю её жизни. Боже, зачем она меня мучает !  На что я ей сдался ?