Мизантроп - 63

№63

Ода Сен-Лорану

( продолжение, начало №№ 61, 62)

 

Уильям Чапман

(1850-1917)

Литературные войны поэтов – явление не редкое. Иногда она закладывает основы словесности, как было в России, когда столкнулись лбами Ломоносов, Тредиаковкий и Сумароков в середине 18 века, когда поэзия перестала быть придворной забавой, а заявила о себе в полный голос, как самостоятельное и такое значимое искусство. Замечательно, что первая и единственная совместная книжка трёх авторов была тем же, чем поэзогруппа « Cum Grano Salis » занималась вполне сознательно на протяжении почти пяти лет! Называлась эта книжка так:

Три оды парафрастические псалма 143, сочиненные чрез трех стихотворцев, из которых каждый одну сложил особливо.

Это, кстати, то же, к чему я призываю моих читателей: сочиняйте со мной вместе, будь то цикл стихотворений на заданную тему или перевод стихов квебекских поэтов, чтобы тем самым обогатиться духовно самим и обогатить нашу общую духовную копилку.

Так вот, о литературных войнах.

Была такая литературная война и в Квебеке, примерно сто пятьдесят лет после российской. Воевали Луи Фрешетт и Уильям Чапман. Собственно, воевал в основном Чапман, а Фрешетта защищали его сторонники. Об этой войне стоит рассказать подробней.

Вот перед нами одиозная фигура Уильяма Чапмана. Высокий лоб, чёлочка зачёсана на левую сторону, благородные усы, в осанке величие. Его отец был преуспевающим торговцем, его мать была сестрой Франсуа-Реаля Анжера, поэта, писателя, адвоката и журналиста, занимавшего посты в верховных судах Квебека (он был одним из тех адвокатов, кто, вместе с Луи-Ипполитом Лафонтеном, положил конец феодальной системе землевладения, установленной ещё французским режимом). Сын Анжера от первого брака, Огюст Реаль Анжер был лейтенантом-губернатором Квебека. Это так, к слову.

Об Уильяме Чапмане журнал «Лё Монд» в 1889 году опубликует такой анекдот: будучи мальчиком, впервые прочитав стихи, Чампан заявил, что он тоже будет поэтом!

Эта идея не оставляла его, когда он по настоянию отца учился на коммерческих курсах. В конечном итоге он вышел на службу, был клерком в нотариальной конторе, проявил свой патриотический долг, став на пару месяцев знаменосцем третьего батальона в Босе (с этим батальоном он дойдёт до Сен-Марис, Онтарио, во время фенианских набегов в 1870 году). В это время ему было только двадцать лет. Тремя годами позже он станет студентом юридического факультета Лавальского университета в Квебеке, но предпочтёт участвовать в поэтическом конкурсе, организованном этим университетом, забросит учёбу, но его поэма Алгонкинка будет отмечена специальной грамотой и войдёт в его первый поэтический сборник Квебекуазки (звучит непривычно, возможно, лучше было бы сказать «Женщины Квебека», но тогда и поэму следовало бы перевести, как «женщина из племени Алгонкин», дикость какая-то!)

Забавно, что Чампан балуется посвящениями. Он посвящает свои стихи известным личностям, поэтам и политикам, бывшим на виду – Касгрэн, Сюльт, Мак-Ферсон ЛеМуан ( о некоторых мы упоминали в прежних выпусках «Мизантропа»). Тем самым он налаживает связи, втирается в доверие. Посвящает одно из стихотворений возвращению на родину после пяти лет изгнания поэту Луи Фрешетту. В этом стихотворении Чапман говорит о Фрешетте, как о «великом поэте» (1871).

15 мая 1884 года на ежегодном банкете национального Клуба Чапман читает своё стихотворение Мать и дитя. Фрешетт встаёт и публично благодарит Чапмана за это стихотворение.

Подобно Фрешетту, но по совершенно иным мотивам, Чапман проведёт несколько лет в Соединённых Штатах, побывает во Франции, вернётся в Квебек, станет сотрудничать с Минервой, выпустит сборник Листья клёна, в котором будет великое множество посвящений, в том числе Луи Фрешетту, но и Жюлю Кларети, члену французской Академии, а ещё Огюсту-Реалю Анжеру, своему дяде губернатору Квебека, который обеспечит его непыльной, но очень хорошо оплачиваемой работёнкой в правительстве.

Но вот что-то такое произошло, о чём умалчивают мои источники. Чапман публикует в газетах серию яростных, можно даже сказать злобных памфлетов, направленных против Луи Фрешетта, которого он обвиняет в плагиате. Надо сказать, что в поэтической среде – это самое жестокое обвинение. Оно, по сути, говорит, что в поэте нет своего, особого, индивидуального, что он насквозь вторичен, глуп, второстепенен.

Статьи свои Чапман опубликует книжецами: Лауреат: критика произведений Луи Фрешетта и Два приятеля. Фрешетт стоически игнорирует нападки, зато один из его почитателей, Поль-Марк Соваль, опубликует в Канадском Курьере ответ на пасквили Чапмана, который озаглавит: Несостоявшийся лауреат; вор, который кричит «Караул, грабят! (le Lauréat manqué : un voleur qui crie : Au voleur !)

Но Чапман успокоится только после смерти Фрешетта в 1908 году. Тогда он напишет длиннейшее стихотвовение На могиле Луи Фрешетта, в котором скажет так:

... Мы соберём друзей и вдоль широких рек

Пойдём гулять, забыв о прошлых расхожденьях,

И будем истине верны в своих сужденьях,

Под небом шёлковым счастливые навек. (перевод Вл. Васильева)

Кстати, о «друзьях», которых у Чапмана было не густо, потому что он воевал не только с Фрешеттом, но и со всем литературным бомондом Квебека.

Между прочим, Уильям Чапман ответил на обвинение в несостоятельности своей в качестве лауреата тем, что дважды был отмечен французской Академией и гордился тем, что он – единственный канадец, удостоенный лавров этой всемирно признанной организации дважды!

В 1901 году была учреждена Нобелевская премия. Уильям Чапман очень надеялся на присуждение ему этой премии. Он провернул большую работу, наводя контакты, подмазывая и подмазываясь, только чтобы его поэтические усилия получили это наивысшее отличие. И он почти достиг желаемого. Вот только... увы, психическое расстройство, именуемое манией преследования, увы, чрезмерные возлияния, из-за которых его дважды упекали в санаторий с диагнозом делирий, увы, тяжба с женой, которую он, кстати сказать, проиграл, увы, прежние нападки на коллег литераторов не позволили ему добиться Нобеля!

Хотя на сторону Чапмана стал Камиль Руа (см. № 60), который всячески воодушевлял поэта на новые свершения, хотя и сам поэт, взяв себя в руки, более не притронулся к алкоголю, хотя книги Чапмана продавались в Европе (что было редкостью для канадских поэтов), увы, для него стало ясно, что «никогда нобелевский комитет не увенчает меня лаврами, чтобы угодить  моим компатриотам, ненавидящим меня из-за моих схваток с Фрешеттом и Рутье, из-за моего скандального процесса с женой, из-за моей прежней разгульной жизни»

А между тем, какая биография! Так и просится на экран! Но мы-то стали говорить о Чапмане не потому, что он был таким скандальным, а потому, что он написал возвышенную оду реке Святого Лаврентия. Пересказывать стихи прозой – занятие утомительное и глупое, согласен. Но такие вирши называть стихами тоже было бы глупо. Поэтому, желающих ознакомиться с французским текстом – милости просим на мой блог http://misanthropekhoush.blogspot.ca/, а я попробую рассказать прозой то, о чём говорится в поэме.

http://www.archive.org/stream/cihm_00578#page/31/mode/2up

LE SAINT-LAURENT, 

À M. J. M. LEMOINE,

Salut, ô fier géant, ô fleuve romantique,

Qui, courant t'abîmer au sein de l'Atlantique,

Reflète dans tes eaux le ciel du Canada,

Le ciel de mon pays enivré d'espérance,

Et qu'aux noms tout-puissants du Christ et de la France,

L'immortel Cartier aborda ! (...)

СЕН-ЛОРАН

Посвящается Ж.М. ЛёМуану

Привет, о, гордый великан, о, романтический поток, который, низвергаясь в глуби Атлантики, отражает в своих водах небо Канады, воодушевлённое надеждой, небо моей страны, той, где со всемогущими именами Христа и Франции высадился Картье.

Я люблю тебя, моя величественная река, твои великие берега, твои лазурные горы и дикие леса, чьи вершины, кажется, протыкают небеса, и твои широкие долины, твои смеющиеся полуострова, мысы, скалы, живописные острова, просторные гавани. Я люблю тебя, твои луга, твои цветущие деревни, твои города, заросли кустарников и светлые поля, которые, принарядившись в лучшие одежды, стелятся к твоим ногам; все жемчужины твоей величавой природы, обрамляющие твоё зерцало богатым поясом от устья до Ниагары.

Я люблю тебя, когда Май приходит развернуть своё крыло, раскрыть пред моими очами свою торжественную тогу,  вернуть птиц очарованым лесам; когда согревшееся дыхание душистых ветров рябит кристалл твоих блуждающих волн, чей голос звучит тысячей анданте.

Имя твоё Сен-Лоран – это мелодия, подобная той, что у ветра, поющего свою рапсодию в подвижных обручах твоих больших лесов, подобная той, что у лютни, когда её ласкает дуновение ветра, крылатые маэстро, чьё пение пьянит и скользит ночью по над полями!

Твоё имя нежней и приятней моему слуху, чем вздохи, которые иными вечерами слышны от кувшинок,  осоки и камышей, чем нежный лепет младенца, чем плеск тонкого весла, мерно рассекающего твои воды! Часто, когда ночь разматывает свою шаль, когда поток, засыпающий, ласкает твою арфу, я выхожу на твой берег посидеть на плоском камне один со своими мечтаниями.

Тогда, склонив на руки голову, смежив веки, я позволяю моим мыслям летать, куда им вздумается... тогда мне кажется, что я слышу в твоих потоках голоса, поющие моей разнеженной душе, как золотая лютня, славу и горести моей кроткой родины, поющие имена наших героев!

Иногда мой неверный взгляд кажется различает в сумерках де Вольфа, перед которым проходят бесчисленные батальоны с развевающимися на ветру славными знамёнами; мне кажется, что я вижу Монкальма, ведущего свои войска в бой и падающего на поле брани, сражённого картечью,  подобно Ролану в Ронсевальском ущелье. Иногда я слышу, там, на плато Сен-Фуа возгласы пушек, взрыхляющих, дробящих почву, ряды полков градом осколков; иной раз вижу я Леви с развевающимися волосами в гуще схватки на его боевом корабле, настигающем побеждённых англичан.

Ещё я вижу Раймона, де Божо, д’Ибервиля, Бурламарка, Долака, де Лери, Жюмонвилля, которые проходят перед моим взором, которые поют гимны; затем я вижу Лоримье, Шенье, патриотов, выступающих против деспотов, их чело озарено вспышками молний.

Да, моя река, твой ток кипит красноречием и моей душе он без конца говорит о Франции и о геройских подвигах, дающих бессмертие! Теки же свободно и гордо, орошай свои берега и отражай всегда грандиозный образ флага свободы! (май, 1875)

Ну, что тут скажешь? Квебекский классицизм под соусом романтизма.

Михаил  Фрумкин

\ глава, не вошедшая в повесть  " Азиатская Радость "\

(продолжение, начало №№ 41-44, обложка 41-50, №№ 51, 53-59, обложка 51-60, №№ 61, 62)

            "-"        Моя душа душа пробудилась в глубоком молчании, как привыкла она к этой скуке. Ни один ребёнок не мог понять моих удовольствий, и тогда уже я спрашивал себя, для чего явился я в этот сад и в его пространственное продолжение, именуемое миром. Не ошибся ли я планетой, я, живущий одиночеством и в одиночестве, точно персонаж Босха в прозрачном пузыре. Очевидно, бычачьем. Нет у меня ни братьев, ни сестёр. Хмурый ребёнок, прислушивающийся к шороху в его черепе.

            "+"       Его принесли в жертву. Вы его принесли в жертву !  Его возложили на крест, а больше я ничего не помню. Молотки стучали оглушительно.  Я помню только, как брызнула кровь. Гвозди прошли сквозь его ладони. Они пригвоздили его ступни. Его тело дрожало, его бил озноб. А потом подняли крест, как тяжело поднимали крест. Уже хотели послать за лошадьми. И меня распяли, как его распяли. Моя плоть, в неё вколотили любовь, и его страдания стали моими, его боль стала моим наслаждением. Такова моя любовь, и я не перестану любить даже его страдания. Любовь моя ждёт его смерти, чтобы умереть вместе с ним  !  Апостолы, что слушаете меня, грешную   бабу ?  Сердце моё сгорает !  Но хуже ваше отчаяние. Посмотрите туда, он ждёт вашего взгляда !  Боитесь, Апостолы !  Не осмеливаетесь !  Кто дал тебе право говорить с нами в таком тоне, безумная !

            "-"        Она росла в деревне, на свободе, но потом её отдали в монастырь и там ей преподали житие святых. Она была свидетельницей чудес и много раз видела дьявола во плоти. Так совершился её переход от мистики естественного, лесов и моря, неба и полей, к мистике сверх-естественного, потустороннего. А между тем автомобили били рекорды скорости : 30 ! 40 ! 45 километров в час, а аэропланы действительно поднимались в воздух. Так начинался новый век. А отец его был человеком положительным, без дурацких идей. Он работал в архиве.

            "+"       Грим почти не нужен. Лицо надо подсинить на щеках, вычернить мешки под глазами и сделать виднее морщины. Нужен седой парик, хотя шут совсем не стар, ему тридцать два года. Почему бы тебе не поступить в институт ? Довольно с меня. Грамоте обучен, могу читать Пушкина в оригинале. И многое понимаю без словаря. Нельзя утрировать черты. Я не на сцене. Лучше подумать, зачем я к нему приду ? Что я ему скажу ? Может быть это :  Я не сделал ничего плохого. Я так же любил Учителя. Но теперь я не знаю, кто я, зачем я, что мне надо делать ? Вырвать из земли крест ?  Выдать себя в руки палачей ? Молиться ? Кому ? И как ?

Музы

Нисколько не удивлён тем фактом, что никто, ни одна живая душа не ответила на мой поэтический вызов. Возможно, что все поэты в отпуске. Что им просто не попалась в руки газета. Возможно, что поэты и вовсе не читают газет. Похоже, что «тихо сам с собою я веду беседу». От тоски набрал эту фразу в гугле и вот:

Тихо сам с собою я веду беседу.
Тихо сам с собою я домой приеду.
Выпью сам с собою за свое здоровье,
Тихо сам с собою я займусь любовью. (Марат Каримов из stihi.ru)

Ну, повеселился.

Впрочем, надежда жива. Надежда говорит: «Не забудь повторить свой электронный адрес! Вдруг всё-таки кто-нибудь да откликнется!»

А как же, моя дорогая! Конечно, повторю:

felixmisanthrope@gmail.com

 

Каллиопа и раб

( гадание по серебряной пластине )

Воды морской настой, что заключон

В жемчужный ободок, при шуме моря

Свеченьем наполняется – и челн

Рыбацкий днищем вновь скрежещет

По устланой сухой морской травой

Прибрежной гальке.  Скрежетанью вторя,

Тритон подъемлет раковину:  вой

Глубинный ей тревожит сердце.  В клещи

Предчувствие берёт пластину серебра

И плавит на огне. 

На плечи старый раб

Движением неслышным возлагает

Тяжёлый тёплый плед. И смотрят оба:

Луна-старуха нищие гроши

Осенних звёзд рассыпала, раззява.

С ненужною бравадой из глубин

Выходит, что ни ночь, солёный ропот,

В котором песня слышится, в один

Нестройный шум сливаясь.

Раб:

«Странно, право,

Дразнить Атропу. Видишь, серебро

Уж стало ковким.»

Дева хмурит бровь

И слушает, что шепчет ей судьба:

- Не смертью ли исполнено гаданье?

Забыв про своего раба.

Раб:

«Впервые вижу дом, в котором девять

Сестёр живут так странно.  Азиат

Владычествует ими.  Дик бескрайне,

Ужасен ликом, узловат, горбат,

Как может быть такой приятен девам?»

Огонь сгибает серебро в кольцо,

Окалина цветочною пыльцой

Летит вразброс.  «Идём, скорей, идём!»

Раб:

«Куда спешит, то слушала, стояла...

И, будто испугалась, в смертный дом

Стремглав бежит.»

Её встречают сёстры:

-          Вернётся? 

-          Нет!

-          Скорей огня и пой!

-          Подруга, мы свободны!

-          Мало

-          Огня! 

-          Зови гостей! 

-          Слепой!

-          Пусть начинает гимн! 

Не просто

Понять гадание...

Раб:

«Слеза из серебра

Прожгла насквозь мне руку!»

Каллиопа:

«Бедный раб!»