Обложка для №№ 31-40

№№31-40

Содержание №№ 31-40

Итак, традиционный перечень того, что было опубликовано в десяти последних номерах. Напоминаем, что этот номер Мизантропа – обложка для общей тетрадки. Когда будете подшивать, не забудьте обернуть этим номером №№ 31-40.

Тендеция наметилась оптимистичная: появились новые авторы, влили, так сказать, свежую кровь и возродили надежду на продолжение сам-журнала «Новые Ценности». Авторы, я бы сказал, относительно новые, потому что все они родом из моего студенчества, все они члены поэзогруппы  Cum Grano Salis: господин Майский («Тайная жизнь господина Сальвадора Дали» – «Кода» в №31; по мотивам Сильвии Плэт – перевод её «Метафор» - №33; связка хайку «Пудель» - №35; большие тексты «Жертвоприношение» и Prospero’s books из рубрики Наша Пересказанность - №37 и № 40; заметки «О вертепе...», найденные им и поданные с помпой - № 38. Огромное спасибо господину Майскому за участие в нашем издании.

Относительно активное присутствие Третьего, который сказал: «Э! Да делайте, что хотите...» и махнул рукой. И его стиховые тексты появились в номерах 33, 34 и 35, пусть коротенько, но всё же.

В этом смысле Второй гораздо объёмней Третьего (так всегда было, так всегда будет, будем надеяться). Он и разносторонней его: манифесты, стихи, размышлизмы: «Принципы экзистенциальной прозы» (35), «Читательский синдром» (36), «Что надо поэтам?» (37) «Грусть» (38) и «Созерцание себя» (39), манифест «Конкурс наших меценатов» (38) и перевод из Бодлера «Исповедь артиста» (39)

Вновь вынырнул из небытия великий поэт Фрумкин с заявкой на киносценарий «Лекарство от Ностальгии» (39). Обещаны его стихи...

Всё остальное сделано усилиями вашего покорного слуги, т.е. мною. В программе – переводы: «Предназначение французской расы в Америке» магистра Пакэ (31, 33 и 34), из Неллигана «Романс вина» (31 и 32), из Бодлера «Каждому своя химера» (36), из сказок Дзен Мэтра Таизен Дешимару (37), эпилог романа Адриэна Сенекаля «Нотариус Жофрио» (40).

Продолжил я рубрику «Записки усталого человека», мои дневниковые всплески. Вспомним «Альтруизм бактерий» (31), знакомство с Оксфордской антологией канадской литературы (меня заинтересовало, что было переведено к 1973 году из квебекских авторов, избранных в антологию, забавно) (33). А в 34 номере – разворот на темы штрафов автомобилистам. Особо выделю «Литературное завещание» (35), шутейное, разумеется. Ещё – о старых книжках (38) и об одном рассказе из сборника Стивена Кинга; материал озаглавлен «Счастливая я!» (39).

Ещё одно направление – авторы, близкие и далёкие:  материал о Вячеславе Пьецухе, своеобычный автор (32), благодарное слово Дмитрию Быкову (36).

И, наконец, собственно, творчество: поэма «Пудель» (32) и варианты на связку хайку с тем же названием г-на Майского (38).

Конечно, хотелось бы большего, хотелось бы давать пространные материалы, публиковать повести с продолжениями... Но и загоняться не следует. Давайте поблагодарим Создателя и редактора «М-Т» Бориса Неплоха за предоставленную возможность самовыражения. Об этом и не мечталось в условиях пятигорского самиздата. Сохраняйте подшивки – то, что сейчас бесплатно, может оказаться весьма и весьма прибыльным. Со временем. Помните, «у меня, да и у вас, в запасе вечность...»

Записки усталого человека

Люди старшего поколения без сомнения помнят фильм «Крамер против Крамера», который прошёл по экранам тогда ещё СССР в восьмидесятых. Дастин Хофман блестяще воплотил образ Теда, который слишком увлекался работой (он работал в рекламе) и мало думал о семье. Потом бракоразводный процесс, именно потому фильм так и назван, и вопрос, с кем останется ребёнок, с матерью (что подразумевается) или с отцом? Трогательная такая фильма.

А тут я случайно напал на роман Эвери Кормена, автора, по книге которого был снят фильм Kramer vs Kramer. Называется этот роман The Old Neighborhood. Когда я говорю «случайно напал», я имею ввиду «незаметно увёл» из дома в Северной Каролине, где мы отдыхали. Обычно в таких домах на съём на неделю валяются всякого рода бульварные романчики, которые можно почитать на пляже, устав бороться в океанским прибоем. 

Кормен – не самый популярный автор. Он из тех, кто придумывает себе биографию, делая из неё романы. Я так думаю, что в какой-то момент своей жизни он был близок к разводу. И написал «Крамер против Кармера» (1977). Тема оказалась благодарной. Он тогда написал  The Old Neighborhood (1980), чтобы ещё раз покопаться в своей жизни и представить себе чудака, способного отказаться от карьеры (на фоне, разумеется, разрыва с женой, которая на удивление походит на собственную жену Кормена), чтобы вернуться в район своего детства, в Бронкс, и там заново пережить то, что когда-то составляло смысл его жизни – баскетбол, подработка в магазине сладостей, комиксы, первые любови, друзья детства и вообще ...

Такая ностальгичная вещица. В конце концов он становится антикваром, честным продавцом воспоминаний. Вот и всё, что можно сказать об этом романе. Если, конечно, не привносить своего личного в текст этого незамысловатого повествования. А только как же не привносить? Тем более, что проблема выбора – та, что терзала Камю и Сартра – неизбывна...

Вот я преподаю французский, а что если моя жена после получения своего Ph.D найдёт работу где-то, где моё знание французского не будет востребовано? Чем мне тогда заняться в мои 55, когда до пенсии ещё далеко, а на работу уже не берут? Тем более на ТАКУЮ работу? Вот и вопрос... что я люблю делать, да не просто, а так, чтобы с этого жить? Просто рёхнуться можно. И для окружающих – преуспевающий тип, который оставляет свою фирму, созданную им, можно сказать, выпестованную, чтобы стать продавцом в том самом магазинчике сладостей, где он подрабатывал, будучи студентом – выбор более чем абсурдный. Потом он и сам к этому прийдёт, но не пожалеет нисколечко, потому что это был единственно возможный для него шаг, чтобы не потерять самого себя. Он обрёл себя прежнего, восстал из пепла, вернул себе даже физическую форму, чтобы потом решить заняться тем, что доставляло ему особое удовольствие – находить и покупать вещи, которые были в ходу тридцать и сорок лет назад. Помните, у Арсения Тарковского:

Все меньше тех вещей, среди которых

     Я в детстве жил, на свете остается.

     Где лампы-«молнии»? Где черный порох?

     Где черная вода со дна колодца?

     Где «Остров мертвых» в декадентской раме?

     Где плюшевые красные диваны?

     Где фотографии мужчин с усами?

     Где тростниковые аэропланы?

     Где Надсона чахоточный трехдольник,

     Визитки на красавцах-адвокатах,

     Пахучие калоши «Треугольник»

     И страусова нега плеч покатых?

     Где кудри символистов полупьяных?

     Где рослых футуристов затрапезы?

     Где лозунги на липах и каштанах,

     Бандитов сумасшедшие обрезы?

     Где твердый знак и буква «ять» с «фитою»?

     Одно ушло, другое изменилось,

     И что не отделялось запятою,

     То запятой и смертью отделилось.

Замечательно, правда? Просто и гениально! Эта не поддающаяся анализу классификация ценностей прежней эпохи. Это удивительное перечисление того, что ещё на слуху, но к чему уже не прикасались руки. Такое удивительное повествование, похожее на «Взятие Измаила» Михаила Шишкина. Не читали? Настоятельно рекомендую. Настоящая высокая проза, в которой – всё. Удивительно: читаешь, читаешь, втягиваешься, получаешь удовольствие, узнаёшь что-то значимое, а потом вдруг – одна фраза – и ты уже в другой эпохе, с другими людьми, у которых, увы, похожие проблемы. И несколько связующих фигур, к которым возвращается повествование, узнаваемых и не очень. Восторг! Богатейшая современная проза, раскрепощённая, всемогущая, полётная! Масса ассоциаций, мощный аппарат подсознательных и надсознательных связей, множество явных и скрытых цитат, но главное – естественность разговора с ума сводящая; хочется ещё и ещё. Заглядываешь вперёд – ещё много, а там глядишь – и всё позади...

Всё та же учёная дама, о которой уже не однажды заходила речь, подбросила мне романчик. Спасибо огромнейшее. Был у нас знакомец Миша Шишкин. Был да исчез. Вот так, без объяснений, раз – и навсегда. Уж мы искали его в сетях, спрашивали о нём у знакомых. Остаётся только в полицию обратиться, в розыск, только уже поздно – лет пятнадцать прошло с той последней нашей встречи. А вдруг это тот самый Миша Шишкин? Да нет, не может быть. Просто тёзка, однофамилец. А как было бы здорово, если бы тот самый? Уж я бы о нём повспоминал. Был момент, когда я чуть не потерял всё, что успел накропать, всё, что было в компе. Это было ещё в эпоху DOSа, кто сейчас вспомнит о чёрном экране и белых строчках непонятных команд. Самое-самое начало. И вот кракнулся у меня компи. Уж я горевал! Уж я проклинал эту компьютеризацию. Известно ведь, что рукописи не горят. А вот хард навернуться может за не фиг делать.

И тут является Мишенька Шишкин и с помощью какой-то навороченной программы восстанавливает мне практически всё: переведённые романы, стихи, сказки, пьесы. Настоящее компьютерное чудо. Он приходил с маленькими тортиками к чаю. Мы играли в преф на интерес. Это он открыл нам «Свислоцкого» и другой мультик того же автора – «Его жена курица». Не видели – обязательно посмотрите – шедевр!

Нет, о Мишеньке надо писать отдельно, подробно, чтобы ореол воссиял чистоты небесной. Ау, Мишенька! Куда ты запропастился? Нам так тебя не хватает! А может и вправду он был тайный агент?

Вот, рассказал последние новости. Моя девочка у меня спрашивает: а у тебя есть воображаемый друг?

- А как же, - говорю я ей, - мы с ним часто беседует о том, о сём.

- А он какой, этот твой друг?

- Да такой, какой возможен только в детстве... похож на Мишу Шишкина... как если бы мы с ним были одноклассники.

Грусть

Размышлизмы от Второго

Грусть – этакое мелкозернистое блюдо, уложенное в хрустальную вазочку и подаваемое на десерт.

Мягкая безысходность, как модель нашего существования.

Прогулка с бывшей любимой девушкой.

Это высший абсурд.

Расставшись раз, люди не должны больше встречаться – зачем им это? Они должны тут же предупредительно умирать друг для друга. О знакомых покойниках мы думаем редко и нежно. И скоро благополучно перестаём думать.

Если бы мы с вами скончались во младенческом возрасте, нас давно бы уже забыли... лет двадцать назад (этот текст был написан лет двадцать назад, м-да)... это умиротворённо сознавать.

Прогулка... Это не разговор. Сырые, странные фразы застревают ещё в горле – замученное вынужденное перебрасывание, как игра в мяч.

Для нас существуют только наши личные трагедии.

Трагедии других – лишь слабые отголоски прошлых наших трагедий, которым мы можем лишь посочувствовать, но не почувствовать.

Мы блаженно эгоистичны в трагедиях.

Своя боль откликается растерянным недоумением.

Когда-то однажды почему-то для тебя /только для тебя, почему для тебя?/ становится идиотской реальностью то идиотское положение, о котором столько читал равнодушно.

Необоюдоострая любовь – т.е. любовь невзаимная – может ли быть ситуация глупее?

Если учесть, что привычное слово «любовь» всё-таки ничего не значит.

И значит чересчур много. Наша грусть утешает.

Мы культивируем его, своё музыкальное отчаяние – разумеется, тот, кто способен придать своему отчаянию музыкальность и кто вообще способен на чувства /т.е. чувствования – идиотское занятие, не правда ли?/

Разумеется, всякое занятие, равно как и его культивирование – именно махровый идиотизм.

Вообще все чувства, взлелеянные человеком разумным, в чём-то бесконечно надуманны, неустойчивы, фальшивы. Но в чём-то святы. /при данном тотальном идиотизме всякой святости/

Нам остаётся диалектический подход к чувствам.

Михаил Фрумкин

А вот и обещанные стихи от Миши Фрумкина. Предвкушаю удовольствие, которое получат понимающие.

Вместо поисков истины

- Истина, мальчик мой, не применима
На практике, сколь бы ни были велики
Познания, - натягивая носки,
Говорила старая П. И странная пантомима
Кошки в погоне за серым своим хвостом
Мимо цветочных кадок, падающая подкова
С гвоздя над закрытой дверью мысль уводили к слову,
Парящему осторожно над бумажным листом.
- И зачем ещё что-то искать, если всё и так, -
Раскрывая дырявый зонт, чтоб идти к сараю
За дровами, - предельно ясно, а умирая
Даже просто, - ворчала П. И в кромешный мрак
Выходила, и длилась вечность, росли слова,
Колебался маятник. Из темноты кромешной
Возвращалась без страха. С собою несла, конечно,
Вместо поисков истины спокойствие и дрова.
- Истина, мальчик мой, столь жестока,
Что… - засыпая под монотонный гул
Печки, снилось, что снится, когда уснул,
Медленный рост корней и травы… - до срока
Бесполезны познанья, как от горенья чад, -
Продолжала ворчать с утра. И туман сгустился.
– И какая разница, близко или вдали кричат.
Главное, чтобы крик всё-таки прекратился.

На темы Майского

Пудель. Хайку. Вариант2.

Господин Майский указал мне на один существенный недочёт предыдущей версии связки хайку «Пудель». Он воскликнул, как может воскликнуть только Майский: Феликс, да как же так! Я не верю своим глазам! Возможно ли это! Формула хайку 5-7-5! Как ты мог это забыть! Это просто неслыхано!

Как же мне успокоить господина Майского? А вот... так лучше?

1.

так ли волшебно

то, что зовёт впереди

тень от полудня

2.

ветер ли рыщет

лучше его не ищи

блохи не лучше

3.

трещину скроет

капающая смола –

вызов на поединок

4.

терпенью учись,

им, как всегда, невдомёк

наши движенья

5.

нечет или чёт

если закроешь глаза

вечер не вечен 

6.

хвост успокой, пёс,

нет, чтоб с тобой разделить,

даже краюшки

7.

чей человек там,

там, у ворот Расёмон,

будет отравлен?

8.

лапою ткни в грудь

станет негромко стонать

черепа гулкий свод

9.

я удивляюсь:

разве не лучше поёт

дрозд и цикада

10.

что ж колыхать твердь

за лето высох тростник

надо прощаться