№ 8
Записки усталого человека
14 февраля
Живу я скромно, довольствуясь
тем, что приносит мне течение жизни. Хотелось бы иной раз совершить нечто
такое, что обрадовало бы меня и принесло пользу другим, хотя бы гипотетическую.
По роду деятельности я связан со множеством людей сонмом невидимых нитей, они
эфемерны эти нити, они всего лишь сотрясание воздуха – я преподаю французский
язык иммигрантам, коим и сам являюсь.
А теперь, сказал я себе, попробуй
перевести этот абзац на французский. Вернее, так: можно ли этот абзац перевести
на французский в рамках моего курса?
Так, чтобы мои студенты могли столь же свободно изъясняться
по-французски, сколь легко воспринимают они (носители языка, русского в данном
случае) написанное мною.
Конечно, я выражаюсь зачастую
излишне вычурно. Большинство людей не пользуется такой лексикой и фразы
нормальные люди строят попроще. Но не в этом дело. Просто для того, чтобы
выражаться своим языком, а не фразами из учебника, надо иметь возможность
увидеть, как работает над фразами переводчик. Тогда, возможно, появится
ощущение «родственности» языка, похожесть структур и их отличие может быть
наискорейшим образом выявлена в ходе такой кропотливой работы над текстом.
Вот мне и привиделось, что
преподаю я группе носителей русского языка, для которых тонкости родной речи
кажутся чем-то само собой разумеющимся. Мне подумалось, что разделив урок на
две части, сначала перевод с французского на русский, а потом и с русского на
французский, я мог бы добиться от студентов полного понимания текста. Работа
эта должна приносить удовольствие. За час урока учащийся мог бы проработать
всего страничку текста, но так, чтобы всё, или насколько возможно полное,
осознание выученного осталось бы при нём.
Всё время хочется взять
конкретный пример, чтобы продемонстрировать методы этой работы. Но ограничимся
только указанием на работу со словарём. Это – краеугольный камень моего метода.
Выучивание слов сопряжено с контекстом, с примерами употребления, с практикой
прямого, а затем и обратного перевода. Под прямым переводом я понимаю перевод с
французского на русский, а потом, полученный текст надо будет перевести обратно
и сделать это с максимальным приближением к оригиналу.
Я работаю на министерство
иммиграции и знаю, что от меня требует работодатель: научить людей маломальски
понимать, что от них требуется, и дать им набор фраз, который они смогут
использовать в повседневной жизни: в магазине, поликлинике, банке и т.п.
Публика у меня самая разноязыкая, иногда приходится наизнанку выворачиваться,
чтобы объяснить какую-нибудь мелочь синофонам или арабофонам, тогда как
испанофоны скучают, да и наш брат, выходец из бывшего союза, схватывает смысл
буквально на лету. Как обидно тратить время на объяснения различий употребления
imparfait и passé composé, вкупе с plus-que parfait и другими перфектными
формами, если так легко дать пример перевода. Любому носителю языка явно
различие между «делал» и «сделал», между «делая» и «сделав» и т.д. Но стоит учащимся
начать говорить на французском, как сразу же возникают затруднения, потому что
программа министерства предполагает сперва освоить одно, а потом браться за
другое. Возникает перекос, возникает ощущение, что можно обойтись одной
перфектной формой. Люди усваивают эту форму и не воспринимают отличие её от
другой.
Разве возможно такое в тексте? В
нормальном, а не в придуманной для педагогических целей уродливой композиции фраз;
в тексте любого автора, классика или нашего современника (что
предпочтительней). Я уже говорил о Наиме Каттане, а вот крошечный фрагмент
текста сына Наима, Эммануэля
из его первого романа Только мы (Nous seuls):
« Antoine! Qu’est-ce que tu fais ici? Je pensais justement à toi,
je me disais que j’aurais dû t’appeler, mais j’ai été débordée au bureau.
Depuis que je suis à Londres, je n’arrête pas de courir… » Elle parlait
précipitamment, en postillonnant un peu, et faisait beaucoup de gestes avec les
mains. Antoine, mal à l’aise, la regardait, éberlué. S’il en avait eu la présence
d’esprit, il aurait peut-être pu prétexter une urgence quelconque pour fuir en
vitesse. Mais il sentait sur lui le regard inquisiteur de Judith et se dit
qu’une manœuvre de ce genre ne ferait qu’aviver ses soupçons. Alors, d’un ton
qu’il s’imaginait détaché, même indifférent, il dit :
-
Ce n’est pas grave du tout, je comprends tout à fait…
Permets-moi de te présenter Judith, Judith, Kate, une ancienne collègue.
Тут мы имеем дело с текстом
достаточно разнообразным в грамматическом отношении. Иные скажут, это текст для
«продвинутых» студентов, я же так не считаю. Я не делаю различий между
студентами разных уровней. Для меня достаточно, что это взрослые люди,
способные воспринимать текст без паники. Итак...
«Антуан! Что ты здесь делаешь? ...
За исключением вопросительного
оборота qu’est-ce que первая фраза ничем по структуре не
отличается от русской. Заметим только, что по-русски «здесь» привычней звучит
перед глаголом, а по-французски так не скажешь. А вот дальше интересней:
Я как раз думала о тебе, я говорила себе, что надо бы тебе позвонить, но я
была слишком загружена на работе. С тех пор, как я в Лондоне, я кручусь, как
белка в колесе.
Примерно так. Не «подумала», а
именно думала, pensais – несовершенный вид, часто, или время от времени, или
некоторое, длительное время, и управление «à», присущее этому глаголу в той же
мере, что и русскому «думать о». Говорила себе – возвратная форма с неусечённым
«себе». Можно было бы сказать мне
думалось, но здесь говорилось вместо
говорила себе, увы, никак не
подходит. А вот дальше действительно интересно, потому что переводить буквально
уже не очень получается: я должна была бы тебе позвонить. Есть метод чтения
Ильи Франка, когда буквально воспроизводится структура иноязычной фразы
по-русски и получается что-то вроде я
имела бы должно тебе звонить. Мне представляется подобное прочтение нелепым.
Но это же в книжке, не в живом общении с преподавателем. Франк, после такой
нелепицы, тут же даёт вполне адекватный перевод и читатель может сообразить,
как надо воспринимать подобные обороты. Но в книге не получается сразу же дать
примеры использования этих оборотов речи и как меняется восприятие их с
изменением структуры, это было бы слишком громоздким. А в живом общении это
возможно.
Она говорила поспешно, немного брызгая слюной, делая руками
множество жестов.
Последнее, хоть и верно с точки
зрения перевода, всё же звучит диковато. Я бы заменил этот оборот на «нервно
жестикулируя». Понятно же, что руками? Но надо заметить эту особенность, чтобы
переводя обратно на французский не конструировать по-русски en gesticulant nerveusement .
Антуан, неловко себя чувствуя, смотрел на неё оглушённый.
Всякий носитель языка (русского),
заметит, что французские конструкции отличаются от русских. Сравните: Антуан
почувствовал себя неловко, он ошалело смотрел на неё. Вариантов может быть
много. Иные читатели возьмутся мне возражать и я в рамках курса был бы только
рад услышать их варианты прочтения.
S’il en avait eu la présence d’esprit, il aurait peut-être pu prétexter
une urgence quelconque pour fuir en vitesse.
Если бы у него хватило духу, он придумал бы повод, чтобы спешно
ретироваться.
Вот где раздолье, чтобы объяснить
и plus-que-parfait c условным si, и дальнейшее
использование conditionnel passé в рамках того, что принято во
французской грамматике называть concordance de temps, и инфинитиф после модального глагола. А passé simple, которое в
случае глагола dire имеет в
единственном числе те же формы, что и présent, и только контекст позволяет их различить. Звучит всё
это заумно, но на деле всё предельно просто, так, как мы говорим обычно.
Никакой зауми.
Но вместе с тем он чувствовал на себе инквизиторский взгляд Юдит и потому сказал себе, что подобный маневр
только возбудил бы её подозрения.
Разве нет, разве не так мы говорим?
ne ferait qu’aviver ses soupçons. А вот во-французском глагол «делать» используется
наравне с глаголами «иметь» и «быть».
И тогда, тоном, как ему думалось, спокойным и даже безразличним, он сказал:
- Какие пустяки! Не стоит и думать об этом... Юдит, это Кэйт, моя бывшая
коллега по работе.
Тут тоже есть о чём поговорить.
Каким образом люди представляют других людей сейчас в России. Я, видите ли, не
был в России двадцать с лишним лет и совершенно отстал от реальности.
Представьте себе ситуацию, когда вы с девушкой в баре и тут к вам подкатывает
барышня и заявляет на вас некие права. Я честно не могу себе представить
подобной ситуации, потому что: а) – никогда не был в баре с девушкой и б) – уж
тем более, никто ко мне не подкатывал. Если бы мне разъяснили, что и как
делается на личных примерах, я был бы чрезвычайно признателен. А так, мне
приходится довольствоваться французским вариантом.
Но, мне кажется, что в праздник
святого Валентина я занимаюсь более чем сомнительными изысканиями. Скоро
прийдёт моя благоверная, а у меня даже роз нет, хотя, нет, она розы не любит...
и моя идея преподавания через перевод вряд ли ей понравится. Но вот если кто-то
в состоянии организовать людей на такое изучение французского, то, возможно, и
у меня нашлось бы время, скажем, два раза в неделю с двух до четырёх? Взять
роман, который уже в общем пользовании и, значит, с авторскими правами нет
проблем и корпеть над общим переводом, рассуждать, сравнивать, короче, работать
с увлечением, разве плохо?
Михаил Фрумкин
Маленькая зимняя поэма
В широкое окно
зимою
Посмотришь – взор
не отведёшь.
Плывут собаки, молодёжь,
Автомобили,
незнакомки,
Деревья мачтами
торчат,
Покачиваются
катомки
На ватных,
поднятых плечах.
Как просьба о
согласьи, птица
Касается крылами
льда,
И скоро солнышко
садится
За зданье ветхое
суда.
В лавровых
сумерках квартала
Горят фонарные
огни,
И жизнь, как
шёпот: «я устала»
Среди беспечной
болтовни,
Слабеет, ищет
передышки
От постоянной
суеты.
Пекут хозяйки в
кухнях пышки,
В подъездах греются
коты.
Зимой темнеет
постепенно:
Сначала бледная
вуаль
Неторопливо и
надменно
Скрывает видимую
даль,
Затем синеет
чистый воздух,
Становится легко
на миг.
И отдыхает тьма
на звёздах,
На вышней
подлинности их.
Зими, зима. Удачу
клича,
Рыдать и плакать
в свой черёд.
Чужого опыта
добыча
Сама себе ехидно
врёт
О том, что
солнечен, чудесен
День, что немало
предстоит
Насочинять
прекрасных песен,
Добро в которых
победит.
К чему бы это?
Свято место
Осталось пусто, вопреки
Реченью меткому.
Из теста
Тоски не выжать
ни строки.
Запоминается
пустое,
Но, оборачиваясь,
нет –
Нет да видишь на
просторе
Несуществующего
след.
Такая странность,
блажь, причуда
Отнюдь по сути не
пуста,
Когда в
действительности худо,
Нужна фантазия,
мечта.
Накатят беды
хладным комом,
И вспоминаешь
среди бед
И огонёк в окне
знакомом,
И милый сердцу
силуэт,
Судьбы изменчивую
милость,
И сто приятных
мелочей,
Тепло, которое
скопилось
В тебе за тысячу
ночей.
Мрак обволакивая,
сдвинет
Горой казавшийся
кошмар,
И без следа ничто
не сгинет –
Ни чёртов знак, ни Божий дар.
Зима,
зима... А впрочем, так ли
Событье значимо
само,
Как мысль о нём?
Значки, пантакли,
Из отражения в
трюмо,
И пыль на крышке пианино,
Алмазы брызг
из-под колёс
Не годны ни на
счастье, ни на
Несчастье. И
причина слёз
И радости не в
обольщеньи,
И не во времени
каком,
Не в скорости
перемещенья,
Не в плотности
под каблуком,
Но в том, чего
нельзя отныне
Попробовать, на
абордаж
Взять (не давайте
псам святыни
И не мечите бисер
ваш).
Сколь велика твоя
догадка
Ни свет не
вычислит, ни тьма,
А посему, зевая
сладко,
Тяни своё: зима,
зима,
И пой о том, что
сердцу ближе, -
Окошко, силуэт,
тепло, -
О том, что
выдумал. Вдали же,
Поскольку
солнышко зашло,
Неразличимы
очертанья,
И для сомнений
есть резон,
Ведь всё
невидимое – тайна –
Поди, где
вымысел, где сон,
Где быль,
рассудочно ответствуй,
Покуда спор не
надоест,
Поди узнай, что
значит в детской
Реальности
нательный крест!
Так рассуждаешь о
далёком,
О неразборчивом в
тиши,
И речь становится
оброком
Для неподельчивой
души...
Зима. Уставшим и
уснувшим
Да будет отдых и
покой.
Ночные думы о
минувшем
Нельзя ленивою
рукой,
Как пряди,
отодвинуть ото
Лба. Без надежды
хоть какой
Не просят у небес
чего-то
(Как будто в
чём-то есть покой!).
Покоя нет, но
есть другое,
Как на дороге
санный след,
Глубокое и
дорогое,
Как милый сердцу
силуэт
У освещённого
оконца,
Знакомого с
далёких лет,
Когда казалось,
что и солнце
Лишь продлжает
этот свет...
Когда ж отнимет
зимний вечер
И силуэт, и свет
в окне,
Пускай нашепчет
резкий ветер
В неверной,
жёсткой тишине:
О чём же петь
тебе теперь-то,
Словес высоких
соловей,
По эту сторону
бессмертья,
С ничтожной
нежностью своей?
6
февраля 1991
О романе (продолжение)
Мы уже говорили о
романе, теоретизировали, так сказать, выясняли, кто Он, кто Она, какова среда и
как эта среда может определять сознание Его ли, Её ли, наше ли... Тогда же мы
поняли, что совместный роман, как ни заманчив он, невозможен. Мы договорились, что
написание романа – дело сугубо личное, а братья Гонкуры или Стругацкие –
исключения правило подтверждающие.
Теперь обратимся
к истории и жанрам романа. Сперва к истории. Принято считать, что роман
зародился в древней Греции. Некий Ямвлих в Вавилонской
повести уже рисует любовный треугольник: владыка, зарящийся на супругу
слуги, бегство супругов, подозрения в измене, скитания, новое замужество, война
из-за женщины, убийства, подлоги и далеко до счастливого конца. Тридцать девять
книг – эпопея! И всё это писалось в конце второго века нашей эры. Об античном
романе можно почитать в Википедии. Там вы найдёте множество имён, сюжеты и
фабулы романов, дошедших до нас в том или ином виде.
Мне же хочется
сказать, что первейшим их романов можно считать всю греческую мифологию в её
развитии. От сотворения мира до подвигов героев – всё проникнуто идеей романа –
главный герой на перепутье. Всё дело в главном герое, с которым невольно
срастается автор, перенося на него своё понимание жизни. Само повествование –
уже есть зеркало, в котором более или менее правдиво отражается сам автор. Что
делать, если автор – народ? Значит, отражается народ, его мышление,
мировосприятие.
Греческая
мифология известна нам в пересказах. Ещё бы, ведь ей более тридцати веков!
Никакие глиняные таблички столько не сохраняются. И все, кто пересказывал
услышанное от предков, вносили нечто особенное, своё в рассказ о богах и
героях. Вот образец современного пересказа, который, разумеется, отличается от
классического, например, Николая Куна.
Глава первая, о сотворении мира
Поначалу вообще ничего не было.А было всё
вперемешку и неотличимо. (Тем не менее что-то было... если что-то неотличимо,
то оно тем не менее есть! Иначе не было бы чего отличать? Ну ладно, это мелкие
и слишком философские детали.) Сколько времени "хаос" был в таком
виде, никто не знает. А потом случилось. Какая-то высшая сила, закатив рукава,
решила навести порядок (эта сила явно не любила абстрактное искусство) и она
сделала диск, который вставила в дисковод. Ну... в смысле земной диск... На
котором живут после того, как была выжжена информация о воздухе, свете и водах.
Ну и как полагается на этот диск нужно было записать зверюшек. Но так как
зверюшки не были частью кода, пришлось запустить программу богов, чтобы они
сами сварганили этих зверюшек. Таким образом на диске проявились Уриан, бог
неба, и Галя, богиня земли. И, как было им велено силой, они столько всякого
напортачили. Потом они стали невидимками, дабы избежать взглядов самых
сообразительных зверюшек, нас, то есть.
Продолжение, как
водится, следует.
Вообще-то настоящим
древне-греческим романом надо признать поэмы Гомера Иллиаду и Одиссею. Греки тяготели к глобализму. Подумать только
восьмой век до нашей эры, а уже такой богатейший материал, в котором масса
действующих лиц, но всё же прослеживается основная линия. Боги смешиваются с
людьми, люди чего только не делают друг с другом, нравы отличаются прямотой и
жесткостью, чувствуется древность, простота, грубость. Всё массивно, громоздко,
тяжело, даже самый гекзаметр, который завораживает и заставляет тебя
изъясняться замысловато, чтобы поддержать ритм: Первого тут Пронооя копьём в обнажённые перси,// Мимо щита, поразил и
кипящую силу разрушил (...).
Вот, побери меня
чёрт, простота, но и мощь какова, вы скажите! // Просто не знаю, что молвить
ещё, чтобы стало понятней,// Как я ценю этот памятник, мраморы в злато одеты,//
И перевод, что читаю взахлёб, как когда-то// В детстве читал, не считаясь с
фамилией Гнедич// или Жуковский, и кто из мужей достославных// брался ещё это
воинство строк оделеть. Ведь не всякий// Выйдет один потягаться с историей
многих...
Дальше больше –
хочу цикл древнегреческих мифов пересказать. Тут возможны расхождения в
интерпретации, что и составит изюминку.
А вот моя мамочка...
Некий профессор,
нобелевский лауреат, рассказывает Юбер Ривс, как-то раз подвернул ногу. А тут,
такая беда, надо лететь в Нью-Йорк на конференцию, у него доклад, который ждут
с нетерпением три тысячи человек. Лауреат говорит: к такой-то матери, не могу,
не полечу!
А ему в ответ:
никак не можно, товарищ, деньги плочены, извольте, мы вас покажем одному
мировому светиле, он вас живо на ноги поставит.
Делать нечего,
соглашается профессор. В клинике его осматривают, просвечивают всеми возможыми
лучами, всё по последнему слову науки. Наконец, светило говорит профессору:
- Ничего
страшного, я пропишу вам пилюльки, а пока возвращайтесь к себе, я пришлю вам
медсестричку, она вам на ногу холодный компресс...
- Ну уж прямо и
холодный? Почему, собственно, холодный. Моя маменька, когда я был маленький,
всегда делала тёплый.
- А вот моя
мамочка, - живо отвечает светило, - всегда мне делала холодный.
Ну, что? Вяло?
Беззубо? Даже интересно, что может пронять такую публику? Впрочем, анекдот
литературный, что с него взять. Вообще, все
анекдоты Ривса страдают излишней литературностью. Он, как я понимаю,
задался целью проиллюстрировать таким образом самый принцип смеха. Да только он
и сам признаёт, что «нельзя объять необъятного». Вот хоть его еврейские
анекдоты... Ладно, места нет, в другой раз...
Aucun commentaire:
Enregistrer un commentaire