Мизантроп - 15

№ 15

Дневник усталого человека

В моих буднях бывают такие приятные минуты. Вот, получил письмо и тороплюсь ответить.

Здравствуй, Гоша, и твоя пресветлая половина, тоже здравствуй!

Приятные письма у тебя получаются, но разобраться в них не просто. Многое мне кажется противоречивым. С одной стороны ты весь в бизнесе, с другой - только и думаешь, как бы от него избавиться, чтобы продлить поэзо-творческую фазу. Вообще же меня заинтересовала чисто практическая сторона твоих бизнесов, например, как ты их находишь? Откуда берутся на твою голову российские нувориши, каким образом ты вдруг становишься поставщиком чего бы то ни было? Что значит быть посредником и как ты доказываешь свою способность быть этим самым посредником? Разве у тебя есть соответствующее образование? дипломы? сертификаты?

О науке же я вообще молчу. Я, конечно, преподаю, но это совсем другая песня. и преподаю я совсем уж азы французского, и желания ворошить науку у меня давно пропало, потому что это требует фантастических (в моём случае) усилий, какой-то чудовищной пробивной способности, а, главное, святой веры в необходимость этой самой науки в моём переложении.Уволь!

Возможно, у тебя такой круг общения, что он позволяет тебе думать о каком-либо вкладе в науку, я же для себя уяснил, что мне всего этого не хочется. Ты же помнишь Сержа Чугунникова. Мы с ним изредка переписываемся. Думается, ему твои рассуждения о науке пришлись бы по душе. Он этой самой наукой забавляется всерьёз. Преподаёт филологию французским студентам, в университете, не чета мне, и пишет, пишет, пишет какие-то статьи. Кое-что я почитал, но видно переводы совершенно оглупили меня и я ничего не понимаю. Хорошо бы только ничего не понимать, а то ведь я не понимаю для чего всё это? В твоём скетче кот очень умничает, но при этом заявляет о своём созерцательном подходе к бытию.  Я ощущаю это как внутреннее противоречие, как несоответствие формы содержанию и наоборот. Я испорчен, вконец испорчен классической литературой и переводами, повторюсь. Когда перевожу, я уже знаю, что и зачем, потому что обычно сначала прочитываю то, что собираюсь переводить. Читая твою рассказку, я всё ждал, когда же я начну понимать "что и зачем". Много любопытнейших фактов, много иронии, много усмешки... впрочем, признаюсь, я ещё не добрался до конца. Ещё несколько страниц. Я продолжаю надеяться, что в самом конце что-то такое случится, что безусловно оправдает всё это котовое всезнание. Извини, если вдруг ненароком обидел своим непониманием.

Мы ещё поговорим на разные темы, но сейчас мне срочно надо баиньки. Неизвестно, какой будет ночь, завтра в шесть подъём, в девять я уже буду стоять перед классом и что-то излагать. Час езды до колледжа. Ужжжжас!

Привет! Да, вот ещё моё неофициальное приглашение погостить у нас. Понадобится официальное, дай знать.

Приглашение в Квебек

Здесь долгая холодная зима,

Снега по пояс и в лесу и в поле,

Но в городах со снегом кутерьма –

Грязь, слякоть от песка и соли.

Весны почти что нет. Короткая весна.

Чуть стаял снег и всё зазеленело,

Как сразу зной и духота... Звенят

В подлеске комары осатанело.

Зато отраду в осени найдёшь.

Грибов здесь тьма, устанешь от поклонов,

И тишина, и паутинки дрожь,

В лесу светло от пожелтевших клёнов.

И отражается в озёрной ряби лес

Всем воздухом, всем головокруженьем,

Как будто бы плывёшь на корабле

И очарован собственным движеньем.

И ради этих нескольких недель

Готов терпеть глумление природы:

Гром в январе, в апреле снег, метель,

В июле град, туманов переплёты...

Опять грядёт протяжная зима,

Снега по пояс и в лесу и в поле.

Сбежать на юг, чтоб не сойти с ума,

До сентября в субтропиках, а после

В родной Квебек и милости прошу

Под сень его лесов, на озеро и речку.

И пусть его цветной и свежий шум

Приветствуя, обнимет вас за плечи. 

…             Надо бы завести часы - подумал я.  

 Набоков объявил перерыв

 и позволил мне передохнуть.  После его объяснений мир сделался чуточку гаже, чем обычно, но без намёка на патологию.  Любовь действительно бычье чувство и лону газели приходится пострадать от мутноглазого великана.  К тому же, Набоков работает с непреложными истинами  и очевидными фактами, вослед судебному разбирательству и с ним не поспоришь. Даже подробности, к которым он прибегает, чтобы сделать свой рассказ чудовищно-художественным, и те столь основательны, что хоть подшивай их к делу, как чистосердечное признание страдающего на судебном процессе стороннего наблюдателя.  И эта напористость,  уверенность, что не перебьют, не станут противоречить, из принципа, из чувства противоречия или от содрогания чистоплотности, милостивые господа присяжные – просто омут. Поэтому хорошо завести часы, чтобы вернуться к реальности собственного бытия.  Близко к полудню – точнее определять своё местоположение по отношению к солнцу – бессмысленно ...

    Вчера ездили на побережье.  Я купался в раскалённо-холодном заливе Сен-Мало, был вечер, потом сидели в кафе – чай, мороженое.  На обратном пути в машине слушали джаз.  Я сидел впереди и следил, как мягко и уверенно шарит по дороге свет от фар.  Приехали и вкусно ужинали французским супом-пюре из тыквы, салата, картошки, лука и прочего по мелочам: холодное мясо, сыр и вино.  Он - вездесущий, безымянный Он, какая разница – кто, шутил и показывал в лицах своих друзей-приятелей – смешно.  Я смеялся.  И она смеялась, и её мать.  И он знал, что будут смеяться, таков был общий тон ...

...            Когда хотят подчеркнуть значительность повествования, цитируют из Ветхого Завета.  Допустимо цитировать и Евангельские тексты, но они не так архаичны и туманны.  А что если действительно написать длиннейший комментарий к собственному творчеству, пусть он грешит необъективностью.  Господа, мне кажется, я хотел сказать то-то и то-то, а то, что сказалось - всего лишь улыбка Гения.  Я, как и вы, не могу быть в ладу с мирозданием и я очень хорошо понимаю  идиотов, наркоманов и пьяниц.  Я – поэт, т. е. человек абсолютно пропащий и меня должна поджидать печальная кончина в образе смуглокожей беглянки.  Я приму её благодарно.  Это будет моё единственное соитие с миром.

                Как знать, может быть, это начало давно мною задуманного философского романа,  моей большой философской прозы – довольно написано невнятных стихов, туманных иносказаний, но желаю, чтобы моя единственная книга была явлена миру Истиной.  Конечно, истина у каждого своя, сколько ни бейся общество за унификацию разума и чувств, но если выкрикнуть свою истину и, не слушая возражений, умереть – благо – возможно  успокоение (Мрачновато).

... Так, значит, я отказываюсь от имён, но разве я отказываюсь от портретов?  Ничего подобного, читатель должен знать, с кем имеет дело.  Он должен ясно представить себе того человека ...  Потом мне ещё и ещё придётся ретушировать образ, потому что каждый норовит примерить чужую ночную сорочку :  чуть-чуть тесновата, но, если в ней он принимает своих наложниц – ничего – потерпим.  Так нельзя, дорогой Читатель !  Когда-нибудь я опишу именно тебя, но пока – позволь без фамильярности.  Да и Он не любит, брезглив ...

... А знакомо ли Вам, когда ловишь себя на необъяснимо приятном, как грех, ощущении, что - мыслишь.  Например, бездумно вышагиваешь вдоль бесконечного ряда домов один квартал, и другой, и третий, предположим, в пригороде Парижа, в каком-нибудь Альфорвилле или в Левалуа-Перре, привычной! как быстро стала привычной эта дорога! улицей с мебельным магазинчиком на углу – ориентир – свернуть направо, и вдруг, словно очнувшись, замечаешь, что мозг включился и губы лепечут что-то логически-логичное, к чему невнимательная душа невольно прислушивается.  Многие из этих монологов бывают любопытны, ибо являют тёмную, сырую часть твоего существа.  Безотносительное мышление.  Улавливаешь его работу, когда оно подводит промежуточный итог:  конечно, в случае Александрины, поступить так было бы порочно и даже дико.  И как можно было даже предположить подобную ситуацию?  Так сказать, в чистом виде ...

... Дозор обошёл, как всегда, как обычно, все дортуары.  Ночь.  Два витражных окна приоткрыты.  Через первое проникают пороки с чернильными бровями, через другое - юные покаяния, склонённые головы.  Ничто  другое не вторгается в славную столярскую сна.  Видны руки, прячущиеся в водяной муфте.  По больщим пустым постелям плутают заросли ежевики, и подушки плывут по молчанию, более того, по умолчанию, по безмолвию.  В полночь полуподвальная комната выстреливает звездой по направлению к театрам, где главную роль играют бинокли.  Сад полон никелированных марок.  И под каждым камнем, вместо ящерицы – записка.

... Щёл дождь;   дробные капли летели, как ноты, под пальцы любителям звучных мелодий, летели.  Иногда, ну, вдохновение, тонкая водяная пыльца, подхваченная порывом ветра, трепеща, раздражала склеру моих глаз, раздражала. Одиноко и потерянно блуждал я, не чувствуя ног, по старинным улочкам, неразличимым всё более, всё более.  Случилось, что может случиться - пришлось мне идти наугад, потеряно и одиноко, наугад.  И улицы вертели мною, как хотели.  Забыл я, куда и зачем шёл я, слабея.  Но день ещё держался, дрожал, он хотел дождаться – и точно – дождался, когда я забудусь, заплутаю, и чувство времени покинет меня, покинуло меня.  Остаток эпохи моей и я сам, всё, чем был, всё достоинство лет, всё достоинство мира - всё растворил этот влажный день между двух гостиниц сомнительной репутации.  Чему противоречить – так улицам захотелось.  Не знаю, что значат «мечтанья».  Мне похеру это слово, бессильное, литературное, тоску наводящее, проститучье, пошлое, поэтическое словцо - тьфу. Мой взгляд и моя мысль, в самый-самый момент их, отлетают, тормозят о стены, возвращаются, изваянные в камне или в завитушках балконного железа, словами без этимологии, обрывками диссертаций, тем интеллектуальным сором, которым врачуем себя, копаясь в лавке древности человеческой жизни.  Археология сознания. Мгновенная вспышка, остановка, всё это, может быть, чистый каприз, пока живу, пока дышу этой свежей дрянью, дрожанием дождя, размельчённого ветром.

... Жил-был архитектор.  Или лошадь.  Скорее лошадь жила-была, чем архитектор.  В Филадельфии.  И ему сказали: «Знаешь собор в Колоньи? Построй нам по типу колоньского!»  А он не знал,  что это за собор, за что и очутился в тюрьме.  Но в тюрьме ему явился Ангел и вот какой у них вышел разговор:

                - Вольфран ! Вольфран !  О чём ты печалишься?

                - Я должен торчать в тюрьме, потому что не знаю, какой там собор в  Колоньи !

                - Тебе не хватает рейнского винца, чтобы построить колоньский собор, но вот тебе план, покажи, кому следует и тебя выпустят из тюрьмы.

                Ангел дал ему план, и архитектор показал кому надо план и его выпустили из тюрьмы.

                Но собор он построить не мог, как нигде не мог найти рейнского вина. Ему пришло в голову выписать в Филадельфию настоящего рейнского винца из Рейна, но его обманули, прислали гадкое французское мозельское да такого разлив, что он не смог построить в Филадельфии колоньского собора, а построил только гадкую протестантскую домину.  Я же и говорю – лошадь, а не архитектор.

Фуга

Je peux affirmer sans l'ombre d'un doute

qu'il s'agissait d'un vrai bon show avec

autant d'émotion que de créativité ...

/ из записной книжки /

                Простота нравов убивает.

                Это должно быть выполнено, как сочинение на заданную тему, просто, проще, чем представляется иному писательскому воображению.

                Из голосов будут присутствовать / кто знает, зазвучат ли ?/ дашь-на-дашь :  два женских, два мужских, богохульный голос и лирический за кадром.

                Обычно пишется план сочинения.  Это плюс к общему зачёту.  У меня будет минус.  Я не привык повторять правила всем известной латыни:  экспозиция, интермедия ...

                Простота - это очевидность, данность, какова бы она ни была.  В основе своей всё до безразличия просто.

               

                Поступая в вуз в другом городе, просишь  общежитие.  Если есть, если согласны, предоставляют тебе комнату, чаще одну на двоих, на троих, бывает больше, но это уже не общежитие, а казарма – это тоже надо понять.

                Вузы бывают женские и мужские, при том, что равноправие гарантировано.  Мужчин обычно устраивают казармы, но тогда они тоскуют по общежитию.  Это нормально.  Нормально, стало быть, просто, в порядке вещей, очевидно.

                Двум девочкам выделили комнату в старинном доходном доме.  Они остановились на пороге и всплакнули ...  Почему-то им мерещились цветы в простеньком, но строгом хрустальном вазоне, горлышком.  Поплакав, они вынесли дерьмо и мусор, выскоблили пол, побелили потолок, поклеили новые обои.  Запах трухлявого дерева, запах дореволюционной каменной кладки, запах пяти поколений загубленных жизней до и не меньше, больше! – десяти поколений студенческих, раскольниковских жизней – после, запах невыразимого презрения и пренебрежения к самому понятию ”жизнь”, вот, что не выветривалось через высокое, в человеческий рост, узкое, по габаритам фантастически очеловеченное окно с растворяющимся наружу крестом,  с готическим, эллиптическим  закруглением вверху.  Охи!  Охи - по-гречески - нет \  нет - по-гречески - да.  Болгары по-гречески мотают головой:    не-е-е! - да.  Но привыкают.

                И девочки привыкли к этому запаху.  Они прикупили даже хрустальную вазу, горлышком, чтобы водрузить в неё острые осенние астры.  Так начался осенний учебный год.

                Девочки из женского вуза, музыкантши или педагогини, медички-сестрички или бухгалтерши с парадными блузами ... скажем, две тростиночки провинциальных нравов в столичном вузе ...

                Случайность необычайно просто, с неслыханной лёгкостью объясняет всю человеческую жизнь.  От ”средь шумного бала, случайно ... “ до ” ... в столичной толчее ...”, от чего-то ужасно знакомого до чего-то жутко очевидного, всё уютно прячется в меховые объятия слова ”случайно”.

                Так, случайно, встретились тростиночка и, скажем, фагот ... воистину, не протиснуться в толчее ассоциаций.

                Взял он яблочко, поскрёб подозрительную бородавочку на лаковой кожице, надкусил, хрустнул – сок, сладкий, приторно-горчащий смешался со слюной и чуть не задушил болезненно-провинциальной отравой ...

                - Хочешь?  У меня ещё есть ...

                - Давай.

                Они аппетитно захрустели знаменитыми антоновскими яблочками.

                Осень.  Ясная, прозрачная, воздушная, лёгкая, с дымком, с горечью, с прощаниями птиц, с безумным стремлением прочь из города, в поля, в тревоги, в сосняки-ольшанники да в осиновые трясины.  Волгота.  Вольготное дыхание распростёртых небес.  Нет!  Хорошо!  Просто-то как!

                “Простота  без пестроты.”

                “Так я  Андрею и в лицо скажу:  да, Андрей – мастер, и краску он легко кладёт, тоненько, словно дышит, а только боязни у него нет. Перед Богом-то!”

                Слава провинции осаждающей столицы.  Столиц много, а провинция - одна!  Едина, могутна, не дай Бог - наоборот!

                Землячок из одной провинции в столичном мужском вузе.  В уз, в узах, в узилище!

                Вечно-провинциальное недовольство. 

                Воспетый столичный снобизм.

                - У меня подружка ...

                - А у меня дружок ...

                Дружок - столичный.  Приглашай дружка. Приходите к нам в общагу на Смирнова, на Черной речке.

                Знаю, бывал ...  гулял я там.  Даже не верится, что такое возможно.  Однажды захотелось и поехал ... на метро ... к пушкинской Чёрной речке.  Парк там, помню, на островах, три-четыре островка вместе.  Обратно пешком шёл. Шёл и шёл.  Не знаю, как вышел.  Здорово всё же, что мы встретились ...  Никогда бы не подумал ...

                - И что, соблазнительное яблочко?

                - Пойдём, увидишь ...

                Так надо винца взять, может быть, даже цветочков.

                Персонажи.  В строгом соответствии.  Наудачу:

да здравствует наша смерть

высокоэстетная как

классический русский балет

и русский махровый бардак

                                                                                                                                / С. Ч. /

                Отчего в моё школьное сочинение примешивается недобитая аристократическая тоска, при том, что и она - проста, как доска, школьная, на которой ровным учительским почерком выведено ИНТЕРМЕДИЯ.

                Интермедия – (муз.)  связующий эпизод, подготавливающий очередное проведение темы в фуге.

               

                Анти-ангелы.  В божественном беспорядке.  Выбрав:

мы затеяли беседы о морали

мы затеяли этюды об убийствах

мы смеялись над своим бесправьем

скучным как попытка застрелиться

мы смеялись над своей любовью

физиологичной и ненужной

и очередной как малокровье

в эпицентре нового оружья ...

                                                                                                                                / С. Ч./

                - А у вас тут миленько, Девочки, да ...  Цветы вам, винцо - нам, всем ... 

                Хохотливый столичный житель. 

                - Давайте знакомиться?

                Вот тут я усомнился.  Назвать всех по имени, заняться описанием наружности, можно подпустить соблазнительную приметку, родинку, родимое пятнышко, скажем, подмышкой.  Андрей - нос с горбинкой, прямые жёсткие волосы, воронье, соответственно, крыло ... И тому подобные мелочи.

                Назовём то романом Андрея и Анны, Ивана да Марьи, Петра и Прасковьи, Семёна с Любовью.  Вот, какие сомнения.  Не нужны мне персонажи.  Не хочу   анти-ангелов.  Бороду, как в двадцать лет запустил, так и не трогаю, живёт она со мной.  Но, обозначим основную тему А, а противосложения – B, C, D, как хотите.  Плюс богохульный голос и лирический за кадром.

                “Чёрные туфельки, чёрные колготки, блестящие пуговки, красные шарфики и губы, эгоистические духи с белых плеч, кожаные сумочки на цепях капризных дней.  Перочинным ножичком подрезанное северное небо ...”

                Как быстро провинциальные девочки становятся столичными модницами.  Доступно.  Преступно доступно! 

                - Знаете историю, которую мне рассказал Серж Гейсбург, которую рассказала ему его нянюшка, хорошенькая история, которую он слушал, сидя у неё на коленях ...

                                Если хотите, девочки, я расскажу вам её

                                вполголоса

                                садитесь ко мне на колени

                                обнимите меня за шею

                                и слушайте, красотки.

                                Жила-была девчушка,

                                такая же нежная и ласковая, как вы,

                                и пошла она в лесок прогуляться

                                и вдруг откуда ни возьмись

                                она заметила на дороге

                                большого, злого серого волка с разинутой пастью

                                У-у-у-у ха-ха!

                                Ага, волк ...

                                Такие молоденькие девочки ещё пугаются нас,

                                но вы умницы вы послушницы

                                пришли присели ко мне на колени

                                за это я вас люблю

                                не бойтесь я вас не съем

                                не будьте капризны в этой простенькой жизни

                                не дрожите и не вздрагивайте если волк к вам притрагивается

                                он не сделает зла и вообще он не злой

                                не страшный не ужасный без оскаленной пасти

                                какой в ней толк если он не волк

                Столичного жителя узнаёщь по лоску, по обкатанной речи, по вальяжности. Просто диву даёшься, откуда он всё это знает, как ловко он говорит, как естественно опрокидывает стопку и запускает руку с игривыми пальчиками за ушко, подмышку, где, как мы помним, родимое пятнышко, которым он ещё будет восхищаться тоже вполне естественно.

                К любой теме возможны противосложения, тем более к лÁбой.

                Пахнет в девичьей келье винцом и индийскими благовониями, чёрной горечью астр, страстью самых столичных духов, не самокруткой - Мальборо пахнет да убийственной вонью прелого дерева и вековечной старости.  Обыденно, пошло, привычно.

                Он - столичный житель.  Ему и выбирать, а нам - довольствоваться малым.  Такого не бывает, чтобы в одной комнате жили равно красивые и равно бойкие подружки.  Той, что побойчее и карты в руки ...

                - А давайте играть в карты?  В дурачка?  На желания?

                - Фи, девушки, фи,  барышни, если уж играть, то в преферанс, т. е.  в предпочтения, в переводе с немыслимо-французского. 

                Рубашки карт в кленовых листьях.  Такой разлапчатый узор.  Крапчатый?  В этой игре не бывает проигравших, это жизнь, а жизнь, как известно, проста.  Пока живёшь - не умер, а умер - отдохни.  Бита карта и отбой, раздавай по новой.  В этой игре возможны улыбки, намёки, воздушные поцелуи, негодования, проклятия.       Всё – игра, какие могут быть претензии и обиды ...  А что азарт, так на то и интерес.  Всё слишком правильно будет и слишком просто. О темпора,  о морес!  Панем ет цирценсес!

                В то утро высокие разлапистые тополя играли в ладошки с ветром, кто кого перехитрит и прихлопнет на ладошке ладошкой ладошку другого. У тополя ладошки светлее, чем тыльная сторона, а ветра ладошки такие быстрые, что не успеваешь заметить.  Играют, играют, а ветер всё такой же, никак не повзрослеет, всё время пристаёт:

                - Давай ещё поиграем, ну, пожалуйста.

                - Ладно, только не долго ...

                Это был художник, он сказал, что способен только к изящным искусствам, как другие, может быть, способны строить мосты.  У него были длинные волосы, нежные руки, и мечты о гениальности замыкали его в прочную раковину.  Выходя из неё, он говорил, объяснял себя, потом снова затворялся в ней. Его полотна покупались, за ним числилось множество персональных выставок, он гордился собой и эта гордость звучала в его голосе.

                Есть деловые люди, замкнутые в сталь и хрусталь.

                Есть домохозяйки, хозяйничающие по дому в ожидании мужа и детей.

                Есть дирижёры.

                Есть музейные служащие, чернорабочие и работники интеллектуальной сферы.  И каждый живёт внутри своего фрагмента жизни, и каждый фрагмент черезвычайно важен, даже если его ничто не связывает с другими.  У него есть свои пророки, своё социальное достоинство, своё счастье и гордость, свои противоречия ...

                Общество расколото на фрагменты, и есть добровольцы-реформаторы, пытающиеся склеить их. Но кроме изолирующей каждый фрагмент специализации, есть существо в человеке, исполняющее отведённую ему обществом функцию с опаской, с оглядкой, с чувством вины, роднящим его с другими.  Кто ни разу не усомнился в том, что он делает?  И в то же время, кто не оберегает ревниво, ненавидя заранее всех осмелившихся посягнуть на его достижения.  И будьте уверены, человек будет защищать себя и, защищая, нападать, ненавидеть, насильничать.  Вот, настоящее основание культуры, общества, в котором мы живём.  В остальном – всё просто.

                Есть Бог и есть ненависть.

                Есть любовь и есть насилие.

                И в этой двойственности развивается общество и находит своё воплощение. Дух человека выдумывает единство, он призывает к объединению, к совместной работе, к кооперации ...  но примирить любовь и ненависть невозможно.  Мысль человека не оставляет этих попыток.  Мысль строит культуры нападения,  соперничества, войны, и та же мысль пытается найти единый миропорядок и мир, но куда бы она не устремилась, она не находит ни того, ни другого.

                Мысль должна замолчать, чтобы воцарилась любовь. Вместо неё чаще всего приходит осень.  Осенний вечер истаивает, как воск. 

                Рязанский поэт сказал, что сильным даётся радость, а слабым даётся печаль.  Ему же ничего не надо, а, значит,  ничего не жаль.  Воистину, Сатана глаголет устами Поэтов.  Сатана запрещает человеку жить просто.  Изыди, нечистый.

                Тили-тили, трали-вали, все устали, пора бы и честь знать ... но ... неудобно вытурить гостей, сами приглашали, и потом ... ведь это дело нехитрое.  Никто не собирается устраивать оргии или заниматься групповым сексом, а просто логично должен закруглиться вечер.  Двое здоровых юношей.  Две нормальные девушки.  Какие ещё сложности?  Две кровати.  Какие могут быть стеснения?  Условности!  Девушки, вы очаровательны!  Юноши, вы мужествены!  Или дух соперничества овладел вами?  Или животный инстинкт велит отдаваться только сильнейшему?  Но мы же люди!  Разве не мы ради всеобщего примирения изобрели систему противозачаточных средств?  А хоть бы и без средств?  Нет, зачем нам осложнения, давайте предохраняться ...  от осложнений ...  Давайте выключим свет.   Давайте будем спать.

                Одному Богу известно, что происходит во тьме.  Он мог бы пролить немного света.  На одну кровать, где оживлённо.  Охи - да!  Ох-и - нет!  Не-не - да!  На другой кровати затишье. 

                - Поговорим лучше, а ...?

                - О чём?

                - Помнишь, как у нас осенью ...

***

в сентябрь прозрачней умирать

и скоро мы начнём

поездку в наш недолгий рай

где царствует ничто

осенний парадиз царит

и щепчет ни о чём ...

                                                                                                                                /С. Ч./

                Я же помню витрину, ничем, в общем-то, не примечательную в ряду других.  Погода была мерзкая, слякотная.  Из пельменной несло пивом и разваренным тестом.  Я чувствовал себя разбитым на независимые фрагменты и шёл без цели, пока не наткнулся взглядом на эту витрину.

                На витрине падали жёлтые, красные, бурые листья.  Всё было устлано багровым бархатом, может быть, велюром, может быть, чем-то немыслимо дешёвым.  Снизу в лица манекенов бил театральный прожектор.  Дама и репрезентабельный господин в строгих чёрных осенних плащах, перепоясанные, элегантные, смотрели друг на друга в упор, дама даже через лорнет, кожаная сумочка через плечо.  У дамы были красные губы и такой же красный шарфик, у господина – галстук в осенних листьях.  Чья-то досужая фантазия заставила их бессмысленно взирать друг на друга.  Очевидно, оценивая добротность двубортных плащей.  Так прост был смысл рекламы ... но ...

                - Что же ты остановился, рассказывай ...

                - А, всё ... видел такую витрину и запомнил ... чего же ещё?

                - Ты специально, ты не хочешь говорить.  Ты всегда был таким ...  Тогда расскажи про Андрея, только тише.  Слышишь, они тоже шепчутся.

                - Ничего они не шепчутся.  Просто он старается очень и пришёптывает, и она старается от него не отстать ...  вот и пыхтят ...  Я, наверно, брошу училище ...  Уеду я отсюда ... 

                - Почему?

                - Так ...

                - Ты что на меня обиделся? ...

                - С чего это вдруг ...

                - Ну, что мы с тобой не ...

                - А, это ... не бери в голову.  Не так это важно, как представляется иному писательскому воображению.

                - Я тебя не понимаю, Серёжа, какой-то ты стал странный ...

                - Я и сам себя не понимаю.  И ничего не понимаю.  Всё слишком просто.  Как тебе об,яснить ...  Так просто, что тошно.

                Сейчас, например, взять бы нож да всадить ему в спину.  Завизжали бы обе, подняли бы на ноги всю общагу.  А дальше?  Нет, это не то.  По другому.

                Я, например, тебя целую, обнимаю, ласкаю, желание просыпается во мне.  Даже если ты, предположим, не хочешь, я могу овладеть тобой.  И ты отдашься, не важно почему, даже по безразличию ко мне.  Даже ещё лучше, если бы не знала меня вовсе.  Ты и сейчас досадуешь, почему Андрей выбрал не тебя.

                - Дурак ты, Серёжа ...

                - Дурак, а то как же!  Я бы рад поверить, что дурак я, только ...

                Только она зажала ему рот поцелуем и целовала его жадно и страстно.  И было в её поцелуях что-то, о чём не договаривают поэты, сукины дети, и философы, замороженные маразматики.  Было в тех поцелуях настоящее чувство, и справедливо было бы назвать это чувство любовью, если бы не десятки поколений раскольниковых, топором зарубивших в самом зародыше мысль о возможности возникновения подобного чувства.  Как если бы благодарность и ответственность были ему ядом, а не противоядием.

                И поэтому она отвернулась от него и заплакала, так просто, как умеют плакать только женщины. ”Смотри-ка, -  сквозь слёзы,-  вот я и стала женщиной.”

                Здесь было бы  разумно закруглить моё сочинение, но это будет нечестно.  Не потому, что обещано было настоящее шоу, а получилась сентиментальная историйка.  Нет, мне нисколько не стыдно за то, что я делаю и, между прочим, пишу.  Охи! 

                Нет, во-первых, у меня в запасе ещё один эпизод, очень важный, с посвящением:

                                                                                                                                                                                Г. Т.

                Во-вторых, по законам фуги сейчас самое время репризы - капризной особы, ко многому, однако, обязывающей.

                Но, главное, я же не за лаврами гоняюсь!  Мне главное себя понять.  Чтобы других любить научиться.  Чтобы не запершись в свою скорлупу, истины изрекать, а почувствовать себя обязанным ещё прописи человеческие каллиграфировать, прежде чем ... а!

                Вскочил Сергей с кровати, схватил Андрея за вороново крыло волос, стащил его, напряжённого, беспомощного, на пол и стал бить-топтать, загнал его, голого, ногами под кровать.  А дальше?

                “ Я, говорит, тебе и в лицо скажу:  хороший ты художник, Андрей!  А только Бога ты не боишься в простоте своей!”

                Одел второпях штаны, туфли, схватил чёрный свой плащ и ушёл, хлопнув дверью.  Охи!  Нет!  Не ... так.  Да ...

                Поутру они встали, неловко им было почему-то друг перед другом.  Каждый что-то решил про себя, в одиночку.  Чаю даже не выпили, разошлись кто куда.  И было воскресенье.  Был выходной день. 

                Андрей рассказывал в своей компании, как всё же скучно с  провинциальными ...

                Сергей гулял по северной столице и думал:  вот, последний день здесь гуляю, и раздумывал ...  А дальше-то что?

                Которая из двух была Анна?

                Снова займёмся противосложениями?

                Та, которую назовём Анна, весь день шлялась по центральным улицам, надеясь случайно встретить Андрея.

                А её подруга убирала в комнате.  Потом завалилась читать роман Анри Труайя ”Анна Предайль” и по девичьей привычке плакала.  Ей было жаль Анну, и себя, и всех на свете.

                Вот ведь как получается, что всё возвращается на круги своя, будто не было.  Осталось меркнущее с каждой секундой ощущение чьих-то объятий, кисловатый привкус губ, шёпот восхищения родимым пятнышком подмышкой ...  И обошлось без убийств, даже без сцен, без криков, без выплёскивающихся эмоций.  Возможно, встретятся, может быть, улыбнутся прошлому, может быть, завяжется настоящий роман, достойный не ученической фуги, а симфонии великого мастера!  Мне же важно удержаться в рамках композиции.  Ещё раз упомянуть тему сочинения, ещё один всполох чувствительности, ещё один только раз дать прозвучать ведущему голосу и ... аккорд.  Последний, полнозвучный, вобравший в себя всю незамысловатую грусть этой истории.

                Да потому что сказано же:

господи мы выпьем всё как прежде

всё что ты нальёшь и чем обделишь

наша жизнь – спокойная небрежность ...

                                                                                                                                                /С. Х./

ну, и так далее, потому что далее уже не в строку, извините.

                Трамвай на повороте заскрежетал по контр-рельсу.

                Кондукторша толкнула его в плечо.

                Пьяный, что ли ...

                Конечная.

                Он вышел.  Было холодно.  Северный ветер мёл листву.  Трамвай привёз его в парк, как будто бы знакомый.  Он как будто бы помнил это место.  Да, конечно, он шёл тогда от улицы Жамшево навстречу северному ветру, шёл вдоль трамвайных путей, попал уже в совсем незнакомые улицы, брёл вдоль длинного ряда витрин, пока, тогда же, не заметил той своей осенней витрины, перед которой остановился и долго стоял, рассуждая о чём-то, а на самом деле – просто смотрел на удивившую его картину.

                Ему снова захотелось взглянуть на эту витрину, он пошёл наугад вдоль трамвайных путей, вдоль мягких закруглений на поворотах. Стрелки сходились и расходились, а он всё шёл и шёл и, казалось, уходил всё дальше.  В этих кварталах уже не могло быть витрин, столичный город становился всё глуше, всё приземистей.  Куда ведут меня эти рельсы?  Я иду, как последний трамвай вселенной.  Эта мысль его рассмешила.  Трамвайные пути шли через дремучий парк, луна висела высоко-высоко, тучи мчались куда-то прямо над его головой, завихривались, закручивались в спираль, их относило прочь и в сторону. Ветер серчал, обрывая последние листья с деревьев, стучал голыми ветвями, как сторож в колотушку.  На глаза ему попалась надпись на фанерном щите:

ОСТОРОЖНО, ЛИСТОПАД!

Он захохотал и сошёл с рельсов.  Осторожно!  Осторожно!!

                Простота нравов убивает.