Мизантроп - 25

№ 25

Дневник усталого человека

Бывают в жизни удачи. Вот так удачно я заполучил несколько старых газет, вернее – обрывков газет. Новое Русское Слово – когда-то уважаемая газета, а теперь канувшая в Лету, отпраздновав свой столетний юбилей в 2010 году. На этих пожелтевших страницах – всякая всячина, примерно в духе древних монреальских газет. Вот кусочек номера за воскресенье 26 декабря 1965 года. Цена – 10 сентов (так написано, я ничего не выдумываю). Это была ежедневная газета. Интересно, кто её покупал за десять центов? Здесь, например, ни одна русская газета не решится стать платной. Народ разбаловался, платить не желает. И без газетки проживём, если что... Опять же электронные СМИ вытесняют бумажные издания. По старинке уже не проживёшь. Надо поддерживать сайт газеты, сохранять архив, а то – продолжение, начало в №..., а где его взять, этот номер? Вот то-то и оно.

Но всё равно, эти газетные листы – настоящее сокровище для тех, кто понимает. Своего рода – история в миниатюре. На первой странице оборвана статья с названием Вьетнаме ...окойно, но так составлена, что текста вообще нет под названием, а есть сообщение о книге философа Шаффа, вышедшей в Варшаве, Марксизм и личность, мол, сенсация.

Сообщение Рождество в Вифлееме. Презабавно! Паломничество, оказывается, неслыханное, включая «арабов и негров», чтобы присутствовать на полунощной службе надо заранее-заранее запастись билетами. А вот умиливший меня абзац: Сильные наряды иорданской полиции поддерживали порядок на дорогах, ведущих из Иерусалима в Вифлеем и вокруг Пещерного храма.

Через пару лет Вифлеем в ходе шестидневной войны окажется территерией Израиля, потом опять перейдёт под контроль Палестинской автономии. Современнейшая история! А вот ещё одна крошечная заметочка, достойная первой страницы уважаемой газеты: Зверское убийство... из-за 5 сентов

«В Сочельние вечером в Нью-Йорке, на Истсайд, было совершено дикое убийство.

Перед домом 219 Ист 97 ул. Стояли два брата 8 и 11 лет, Ронэлд и Берри Гудван, и мирно разговаривали со своим 13-летним приятелем Антонио Вэйнсом. К ним подошли двое более взрослых юнощей и потребовали денег. Один из братьев Гудвин дал им доллар, а у Антонио в карманах нашлась только 5-сентовая монета. Один из молодых бандитов взглянул на жту монету, выхватил нож, нанёс им Антонио удар и бросился бежать.

Раненый был немедленно доставлен в госпиталь Метрополитэн, где несколько минут спустя скончался.

Арестовать убийцу  пока не удалось. Судя по описанию свидетелей, бандит – негр. На вид ему можно дать лет 16.»

Здесь же, на первой странице сообщения о двух пожарах с человеческими жертвами, о столкновении двух поездов (погибло трое железнодорожников и четвёртый тяжело ранен), об убитых в автокатастрофах за первые два дня Рожденственских праздников (232), об извержении вулкана на Гаваях (пока не поступило никаких сообщений о размераз извержения и о причинённых бедствиях.

Но, конечно, не всё так мрачно. Первая за 30 лет свадьба в Белом Доме о помолвке Луси Бейнс Джонсон, младшей дочери тогдашнего президента, с Пэтриком Джоном Ноджентом. Кто это такой – бог весть! И пусть будет. В нижнем правом углу первой страницы газеты в чёрной рамочке сообщение о том, что в субботу, 25 декабря, скончалась Мария Верещак, о чём с глубоким прискорбием сообщает муж покойной Лаврентий. Прямо под сообщением о готовящейся свадьбе в Белом Доме.

Интересно, это специально так материалы подбиралсь, по степени важности или просто наобум лазаря?

На обороте – подвальный материал о мемуарах А.Ф. Керенского, весьма критический, но с окончанием на восьмой странице, которой, увы, у меня нет. А ещё воспоминания племянницы Можайского, того самого самолётостроителя, но оборванные... я же говорю – обрывки газеты.

А представляете, лет через сто и моего Мизантропа кто-то найдёт и тоже напишет что-то гадкое. Ну и пусть. У меня есть ещё обрывки Русской Мысли, но это потом, потом...

Два Таше

 

Жозеф-Шарль Таше

Из сборника «Нравы и легенды канадцев»

О вдовце Франсуа

Этот рассказ написан от имени врача, ну, знаете, сельского доктора, вроде Чехова или Булгакова, который всё обо всех знает не хуже священника. У священника – тайна исповеди, у врача – клятва Гиппократа. И вот доктор рассказывает о том, как он пришёл в лагерь лесорубов по вызову, и, подходя к времянке, где он практиковал, услышал песню. Грустную такую, протяжную, жалобную. И пел её один мужик, о котором доктор знал, что тот уже года полтора как потерял жену. Всё у них было преотлично, любили они друг друга, души не чаяли, трое детей у них было, он зарабатывал, работал в поте лица, она по дому хлопотала, детей растила, чего ещё пожелать? А тут вдруг она заболела и скоропостижно скончалась, оставив детей сиротами.

Мужик пел так, что слышались слёзы в его голосе, так, что сердце разрывалось на части. Тут у доктора философское отступление, которое я бы перевёл дословно:

Если всё в этом мире юдоли – страдание, то чувствительное сердце вскоре изнемогло бы без того, чтобы поделиться с другими своими страхами, чтобы найти утешение в симпатии людей иногда совершенно посторонних. А для  моральных страданий поэт нашёл слова, которые как бальзам на измученное сердце: в страдании есть радость, и в муках прелесть есть.

Разве не так? Разве не прав сельский лекарь? Он тут же приводит фразу из Нагорной проповеди: Блажены плачущие, ибо утешатся... говоря проще, доктор считал печаль-тоску вдовца Франсуа совершенно законной и естественной. Но... сколько можно? Уже больше года прошло со смерти жены, пора бы ему образумиться, найти себе другую женщину, которая стала бы его детям матерью. В том-то и дело, что он и слышать не хотел о повторном браке. Доктор предположил...

Внимание, рассказ написан в 1884 году. Фрейд ещё не приступал к своим работам по психоанализу.

Жена Франсуа была любящей матерью, она часто думала и рассуждала о будущем своих детей. Она очень боялась, что, если она умрёт, а Франсуа женится на другой, то мачеха сживёт её детей со свету. Об этом говорится во многих сказках, а тут ещё она пела часто о бедных сиротах жалобную колыбельную, которая врезалась в память Франсуа. И это была та самая песня, которую услышал доктор. Он не говорит о бессознательном, о сверх-Я, о подсознании, но речь именно об этом: Франсуа нравилось, как поёт его жена, она очаровывала его звуками своего голоса. Эта колыбельная всецело ассоциировалась в сознании Франсуа с образом его жены. Когда он пел эту песню, он подпитывал свою скорбь, находя в своих муках особую прелесть. Он упивался своим страданием, оно было связано с миром удовольствий, который он разделял с покойной супругой. А что касается собственно песни, её смысла, то в ней говорилось о том, как трое малых деток оказались на большой дороге, прося милостыню, потому что мачеха выжила их из дома и они сбежали, чтобы не терпеть долее унижения и непосильную работу. И вот они у дорожного креста (в Квебеке их было много, почти на каждом перепутье), они присели отдохнуть и тут к ним является Ангел, посланник пресвятой девы Марии, защитницы сирот. И Ангел вопрошает детей:

Куда идёте вы, агнецы божьи,

Быть вам на Небе, быть вам в Раю!

Дети в разговоре смиренно говорят, что они ищут свою мамку, а тот, кто всечасно у подножия трона Отца Небесного, говорит, мол, вернитесь, вызовите сюда отца своего и мачеху вашу, желаю, мол, с ними перетолковать.

И дети послушались, рассказали о своей встрече с Ангелом, привели отца и мачеху к кресту на перепутье дорог, Ангел внушил родителям, как подобает вести себя с детьми и с тех пор детям не на что было пожаловаться, вот только по мамке они всё равно скучали. Такая песня. Да это целая драма в сознании Франсуа. Нет, он не хотел бы такой участи для своих детей. Никогда! Никогда!

И вот доктор говорит об этом геркулесе, сломленном жалостливой песенкой, подавленном настолько, что на нём уже и лица нет, силы его покидают, ещё чуток и загнётся вовсе. Так тосковал, что всякую работу забросил, а только СТРАДАЛ!

Спел он всю песню до конца и затих, слёзы на глазах, в горле ком – не вздохнуть. И тут является доктор. Франсуа смекнул, что доктор слышал его песню, и уже приготовился услышать всё то же: довольно тосковать, найди себе новую жену...

А доктор его удивил, заговорил о заработках, мол, почему ты, такой силач, остаёшься в лагере за повора, а не валишь лес, за что и платят больше?

А Франсуа ему в ответ: потому-де, что привык быть один, а то все пристают, женись да женись.

А доктор ему : помнишь, в прошлом году болел ты сильно, так сильно, что только чудо тебя спасло. Так вот, если сейчас за работу не примешься – быть тебе мертвецом, а детям твоим – круглыми сиротами. И пойдут они побираться по миру, ты этого своим детям желаешь?

У Франсуа всё хорошо со здравым смыслом оказалось. Он воспринял речь доктора, сказал только, что всё равно второй раз он не женится. Доктор ещё чуток надавил на чувство долга, а заодно и на то, что своим бездействием он закрывает себе дорогу в рай, к своей возлюбленной.

- Давай, не робей, - сказал я ему, протягивая руку на прощанье, - и будь здоров.

Мы оба услышали стук снегоступов у двери.

Франсуа посмотрел мне прямо в глаза и сказал твёрдо:

- Не оробею. Будьте покойны.

В его словах было столько уверенности, что я ушёл с лёгким сердцем. Слово своё он сдержал, работал и заботился о детях не хуже своей покойной супруги. И второй раз не женился.

Такой вот рассказ. И это типичнейший из квебекских рассказов второй половины девятнадцатого века. Долг, ответственность и глубокое религиозное чувство – вот основные движители человека.

В этот момент дверь хижины отворилась и вошёл высокий старик в медвежьей шубе. Он принёс шкуру волка и несколько пойманных в силки зайцев.

Луи-Ипполит Таше

 его фото я, увы, не нашёл в Интернете, странно, да?

(1859-1927)

Что-то я о нём читал, кто-то о нём упоминал, но  ясно одно – автор он не из самых значительных в истории квебекской литературы. И всё же без него не было бы нескольких сборников, не было бы нескольких выставок и вообще без таких вот скромных тружеников литературы и искусства не было бы литературных школ, не было бы вечеров, салонов, вообще бы ничего не было. Потому что современное искусство держится не на великих, которым честь и почёт, а на малых. Это они, малые, создают движения, поддерживают и подпитывают корифеев, они, своим скромным участием оживляют значимое, своим интересом создают шедевры, которые могли бы остаться незамеченными. Вот поэтому я и хочу вывести на авансцену этих малых. И воздать им должное.

Луи-Ипполит Таше написал до смешного мало. По-настоящему был известен только один его сборничек рассказов, коих всего-то было четыре. Назван был сборник Остров Демонов, так же назывался и один из рассказов. Но я выбрал для знакомства тот, что покороче, с  несколько банальным названием

Роковая любовь

Одним летним вечером по берегу Сен-Лорана, в полумиле от того места, где сейчас виден шпиль церкви местечка Конавага некий молодой человек  ехал на лошади. Уже смеркалось, река и берега её прятались в ночной мгле. Лошадь шла медленным шагом, наш всадник отпустил поводья, его взгляд блуждал где-то далеко, а мыслями он был в стране грёз.

Шёл восьмой месяц 1837 года. Страна дышала надеждой на независимость, лёгкий трепет охватывал население, которое становилось всё нетерпеливей. Народ , уставший от бесчестного чужеземного владычества, возмущённый несправедливостью английского парламента, жаждал свободы. Его энтузиазм должен был принести плоды, пусть даже ценой жизни многих патриотов, но впереди его ждало избавление...

Анри Дюма был одним из Сыновей Свободы, одним из членов этой организации, чья политическая мысль не всегда поспевала за их горячим патриотизмом и героической решимостью сделать первый шаг к восстанию. К моменту нашего с ним знакомства в Конавага, он уже два дня жил в семье, ожидая приказов своих лидеров.

Вечерний ветерок с перекатов, шум воды и спокойствие природы баюкали его мысли о будущем. И вдруг среди этого безмолвия раздался голос, уверенный, чистый. Полилась песня со странным ритмом, которую пели ирокезы, жившие поблизости. Анри точно пробудился от сна, услышав знакомый голос. То пела индианка, дочь вождя племени, с которой он был очень дружен ребёнком, когда часто играл с детьми из племени Конавага, последними потомками ирокезов. Он знал её подростком, смуглокожую брюнетку, чья удивительная красота очаровывала его и которой он восхищался, будучи уже почти взрослым.

Голос стих. И тогда он подхватил песню, на этот раз по-мужки, глухо вибрируя.  И не успел он допеть, как услышал плеск весла, а в сгущающихся сумерках увидел тонкий силуэт индианки в утлом судёнышке. Он спешился и в два прыжка оказался у того места, куда причалила пирога.

Луна взошла высока и царила в вышине, окружённая звёздами. Её бледное сияние серебрило воды реки и только пена на перекатах трепетала белым кружевом.

- Цветок Весны тоскует, оттого её песнь звучит грустно, как поминание о мёртвых, - спросил молодой человек.

- Тоска томила меня, но теперь мой бледнолицый брат вернул радость моим мыслям.

- Невеста Синего Бобра может думать ещё о чём-то, кроме своего возлюбленного? Или о ком-то? – весело спросил Анри.

- Уже много лун Цветок Весны думает о смелом французе, который снова вырыл топор войны и завтра уйдёт защищать свою страну.

Говоря так, индейская девушка не сводила с Анри своих чёрных, чернее ночи, глаз. А юношу она всегда восхищала,  но в этот миг она был так сияюще прекрасна, а ночь так нежно скрывала их от посторонних глаз, что Анри почувствовал невыразимое волнение. Он склонился к ней?

- Моя сестра знает, как прекрасен её взор, и какие чувства она вызывает у тех, кто к ней приближается?

Девушка не ответила. Она опустила голову, а на ресницах её блеснула слеза.

Анри легко читал в душе девушки, которой восхищался, но которой никогда не выказывал знаков внимания. Теперь он догадывался о страсти, которая кипит в её груди и, охваченный её магнетизмом, теряясь в грёзах о юной и прелестной подруге, он привлёк её к себе и его губы коснулись её губ:

- Я люблю тебя, я люблю тебя!

Наутро он покинул Конавагу и Цветок Весны, глядя ему вслед, мысленно целовала его, говоря:

- Я буду верна ему, потому что он сказал, что любит меня.

И она хранила память о нём. Накануне, уходя, Анри вынул из ножен небольшой красивый кинжал с рукояткой инкрустированной серебром и дал ей со словами: «Чтобы ты могла сохранить для меня свою любовь».

***

Синий Бобр заметил, что думы его невесты заняты не им. Он скоро узнал, что девушка сохнет по Анри Дюма. Узнал он также, что француза схватили и заточили в монреальскую тюрьму, обвиняя его в измене родине. Индеец думал, что это известие изменит отношение девушки к её возлюбленному. Но Цветок Весны не выказала никаких чувств при этом известии: она уже знала о случившемся. Только Синего Бобра не так-то легко было провести. По её сумрачному виду он понял, что она что-то затевает и решил следить за ней неотрывно, пока не вызнает её планов.

Однажды вечером он увидел, что девушка вышла из своей хижины и направилась к реке. Там она отвязала пирогу и бесшумно отчалила. Индеец был уверен, что Цветок Весны хочет перебраться на другой берег, направляясь в Монреаль, и поспешил за ней, стараясь, чтобы она его не заметила. Но она заметила, почувствовала и постаралась уйти от погони. Синий Бобр был намного сильнее и постепенно настигал её.

Эта безумная гонка захватила обоих и девушка не заметила, что течение подхватило её пирогу и понесло к порогам. Теперь было поздно поворачивать назад. Она гребла изо всех сил, но смерть, чудовищная смерть в пучине вод уже ждала её. Спасение было бы чудом. Отчаянная мысль овладела Синим Бобром, он в несколько взмахов весла настиг беглянку и прыгнул в её пирогу. Его пирогу тут же унесло течением и разбило о пороги.

Два пронзительных крика разорвали тьму там, где стоял водяной туман метелью вился над порогами, клокотала пена подобная снежным хлопьям. В этом водовороте исчезла пирога.

Наутро река вынесла на берег два трупа: Цветок Весны, чьи длинные густые волосы покрывали плечи цвета латуни, у Синего Бобра в груди торчал кинжал, подарок Анри Дюма... в залог его любви.

Верная своему слову до самой смерти, девушка сохранила непорочность своей души, свою преданность, своё героическое сердца.

***

В момент, когда совершалась эта драма, Анри, которого уже выпустили из тюрьмы, с воодушевлением говорил о своём освобождении и о борьбе за свободу, припадая к ногам красивой светловолосой девушки, рассеянно слушавшей его, на замечая его пылающего взора и любовного восторга.

Его мысли в этот момент были далеки от бедной индианки, которая так поверила страстному признанию, вырвавшемуся из его уст, когда он грезил о свободе и не видел ничего, кроме её розовых губ и пышных тёмных волос.

Написано в Оттаве, 25 сентября 1884 года.

Не знаю, что поймут люди, прочитав эти два рассказа, но ясно одно – в то время назидательность была обязательной частью всякого литературного творения.

Два разных автора, хотя и однофамильцы, совершенно одинаково рассказывают о реалиях своего времени. Разве не замечательно?