Мизантроп - 17

№ 17

Из подслушанных разговоров:

- Бывают моменты, когда ты собой не владеешь. Например, тебе делали эпидюраль?

- Ну да, всем полком!

Дневник усталого человека

Жил человек, нормально жил, инженерно-благополучно. А потом вдруг нашло. И пошло-поехало. Безвозвратно! Когда я с ним познакомился, он уже был где-то там, далеко-далеко. И безвозвратно. Звали его Игорь Ежов. Я беседовал с ним, сразу после записал и вот теперь нашёл. Я благодарен судьбе за эту встречу и за беседу с этим человеком. Вероятность того, что он прочтёт мои записки – ничтожна, но всё же... Если бы ещё раз повидаться с ним! Где он теперь? Найти его мне не удалось, увы. Люди, будьте внимательней к художникам!

Какое-то копошение мысли, всегдашняя тревога, гудение в голове, дурные предчувствия и, стоит лишь закрыть глаза, цветные пятна, чёткие чёрные линии, неожиданные формы проникают друг в друга, смешиваются и становятся фрагментами картин, гигантских полотен, значимых сами по себе, вне определённого контекста, как значимы сами по себе полыхание крон деревьев и снежные бури, ярость ливней и дрожание влажного воздуха после грозы. Значимы!  Пусть их не замечают, пусть не видят пятен бензина в лужах, пусть не придают значения очертаниям облаков, в толпе не видят сгущений и разряжений красок, не могут отделить себя от толпы.  Я знаю, всему своё время, всё постигается наскоком, толчками, видениями.  Всё, что случается с человеком, случается вдруг.  Я живу на переломе человеческих судеб, на границе между голодом и отравлением, между нежностью и внезапной яростью, между восхищением и озарением, между плотским пресыщением и ненасытностью, ненасытимостью духа!

Кому рассказать, что совершает мазок, один, ничтожный, неотличимый в гуще других мазков, один за другим они впитываются в грунт холста, меняют цвет, привносят свет или тень, ничтожество мазка вершит таинство великих картин.  Мазок можно сгладить лессировкой, мазок можно выявить фактурно, но смысл мазка - это наша жизнь, наша лепта в величие Жизни, ничтожная, но без которой Жизнь не может обойтись.  Одурение подмалёвка, когда ещё ничего не началось, только брожение бессознательного, разброс пятен, движение души в никуда – оно будет уточняться, оно наберёт силу, оно проявит себя.  Что такое абстрактная живопись? Не малевание, не беспорядочное любование цветом, изломом, разломом.  Это Жизнь!  Жизнь!  Мне хочется кричать, мне хочется рвать свои жилы, срывать голос, только чтобы выразить ликование Жизни.  Как осторожно живут люди, как расчётливо, как берегут себя, свои эмоции, нервные клетки не восстанавливаются, лучше меньше, да лучше, бережёного Бог бережёт... осторожный пейзаж, робкий портрет, наивные цветочки в вазончике, церковные маковки, выход на пленер, работа в студии, обнажённая натура, штудии, анатомичка, проникнуть в таинства ремесла, постичь соотношения форм, соотношения света и тени, учиться у природы, подглядывать за человеком, за его повадками, сравнивать с повадками зверей, изучать, делать выводы, осторожно, настойчиво, по чуть-чуть... Так и было, учились, наблюдали, понимали и - взрыв - Микельанжело, Брейгель, Гойя, импрессионисты, экспрессионисты, Дали... Учились, наблюдали, воспроизводили реальность, когда надоело - стали издеваться над реальностью, из насмешки - абстрактная живопись, плевок, ярость, как у Рублёва перед чисто оштукатуренной стенкой, Левиафан бессознательного, вырывающегося из рамок и рамочек осторожного, перепуганного человечества. Никто никогда не поймёт абстрактную живопись, что бы ни говорили учёные придурки.  Ею надо жить, чтобы хоть что-то понять. 

Что означает абстрактная картина на стене в салоне? Одно из двух :  либо безмозглый буржуа кичится своей материальной причастностью к Таинству, либо художнику больше некуда пристроить своё полотно - получается маленькая домашняя галерея, негде развернуться, всё заставлено холстами, законченными и теми, что ещё в работе – профан может счесть их все законченными, потому что для него они все – одинаковые, однообразное нагромождение мазков!  Особый дух мастерских художника, когда всё навалено, всё вразброд.  Я бы хотел, чтобы у меня в мастерской было пусто.  Только то, что в работе. Я бы хотел жить в достатке, чтобы не думать, где взять денег. Пять, десять полотен могут быть в работе одновременно.  Если больше - это уже халтура. Я не могу дарить свои работы, моё огромное тело требует жрать! Я только жру и ору мои картины, я – оратель в том великом, древнем смысле это слова.  Близка жатва.

Дневник усталого человека

Кощунство – красивое слово. Иногда кощунство заменяет собой красоту. Кощунство так мыслить, когда само мышление становится кощунством. Ну, хорошо, я объясню, что имеется ввиду. Смотрите, как получается у иных сталкивать величины, которые до этого вращались независимо на своих орбитах. Например, Дали и Стриндберг. Что у них общего? Ладно, о Дали все слышали, а вот о Стриндберге надо будет говорить отдельно. Поговорим об оптическом восприятии творений Дали и о том, что видется в творчестве Стриндберга «поверх барьеров».

Например, пятно. У Дали оно создаёт гладкое пространство, которое можно ковырять и корябать взглядом, настолько оно прозрачное, ничем не затемнённое. Зритель может сколько угодно созерцать смысл и бессмыслицу, которые поочерёдно рождаются из плоского поверхности пятна. Картину тоже можно читать, как текст: оба они плоские, оба дают поверхность. Всё дело именно в этой поверхности, которая текстуально ни проницаема, ни герметична. Поверхность, текст – всегда приглашение к путешествию, приглашение «вызвездить» траекторию, как мог бы сказать Барт (а может, он так и говорил?). Дали приглашает войти в свои полотна. Разве его вина, если профаны не в состоянии проникнуть внутрь поверхности (вспомним бесчисленные омлеты и сырые яйца, часы-камамберы, смеющиеся над наивным «текстуальным» прочтением). Это прочтение изначально обречено на блуждание в зеркалах Дали, этого лаканиста от зримого образа, которых щедро расставляет их всюду и везде чувствуется ловушка отражения! В этом смысле Дали – целитель: защитники «духовности» живописи воспринимают только своё собственное нарциссическое отращение, как если бы оно было Другим, в том самом камюистском духе, когда вместо эстетики целого подсовывают, пусть совершенно прилаженные, но всё же фрагменты целого, рябую мозаику вместо гладкости образа. Дали бесконечно углубляет оптическую рану, полученную ещё в стадии зеркала. Подобно Лакану и подобно Набокову, Дали – непревзойдённый мастер зеркальных предметов, отражений анаморфозных и анаграммных, своего рода лимитрофная зона, где возможен выход текста из поверхности.

Дали всегда предлагает выбор между хождением вглубь и скольжением по поверхности. Первое предполагает вгрызание и выгрызание поверхности, «вызвездить» текст траекторией блуждания, погружение и выныривания, постоянно изменяя точку восприятия картины. Второе означает текстуальность, как таковую, в которой невозможно воспринять нечто постороннее личности, узнающей себя в линзах и очках сырых яиц. Принять текстуальность, как принцип, означает обмануть себя, принимая отражение за образ. Это как раз то, о чём говорил в Различии и повторении Делёз, указывая на существование « optique » и « haptique ». Иными словами : либо невозмутимое скольжение по поверхности, будь то текст или картина, либо выхватывание того, что лежит между чистыми различиями или чистыми повторениями

Разделение optique / haptique характерно для обоих Стриндбергов, писателя и художника. Как не признать аберрацию оптического, когда Стриндберг описывает своё «невидимое», как образец текста. «Незримая рука», простёртая над Inferno – сама текстуальность, т.е. оптична. Но в своей текстуальности Стриндберг проводит виртуальные линии прочтения, предсказывающие появление «невидимого», дающие «невидимому» структуру. Их оптические проявления увязаны с виртуальным фоном ценностей, одной из функций мира, воспроизводимого соответствиями видимого. Стриндберговские виртуалии сами структурированы, как язык. Но художник Стриндберг сознательно разрушает грани видимого. В его художественном он бежит от автономных и самодостаточных геометрических измерений, которые терзают его прозу.

Преодоление этой геометрии, объединяющей «звёздную» траекторию точек его письма, которые сами и создают его виртуальность, будучи наглядным способом использования реторических, а значит, второстепенных языковых структур в тексте, является организующим моментом пятна, гладкой поверхности текста. Возникающий виртуальный мир проникнут «иероглифами невидимого», мистико-символичного двойника реального мира, который уступает место невидимому, предполагаемому в художническом Стриндберга по всей ширине его текстуальной плоскости. Иные, ещё неизведанные силовые линии проявляются в плоскости текста. Нож, заменяющий Стриндбергу кисть, врезается в слепое пространство, лимитирющее зоны возможно представляемого.

Я бы хотел посмотреть в честный глаза того, кто, преодолев этот текст, не ощутит его кощунственности. Именно так: подобного рода измышления – кощунственны, господа, и в этом их  вероятная прелесть!

                Музыка - это то, что определяет мышление.  

 Музыка - проекция законов мышления на материальный мир.  Поэтому трудно найти точную формулировку понятию “ музыка “ :  мышление не поддаётся анализу.  Почему, почему я написал первую фразу такую скованную, такую запинающуюся ?  Почему музыка первичнее мышления?  почему она его определяет, а не наоборот ?  И в то же время музыка – сама есть проекция, но не мышления, а законов мышления.  То есть, существуют законы равно применимые и к музыке, и к мышлению.  Я говорил первые фразы, не понимая, что я говорю.  Возвратившись к сказанному, анализируя то, что сказалось, бессознательному даю оправдание – осознание и оправдываю любое предположение сознанием.  Но вот я снова теряю контроль над речью и снова говорю, но, что ?  Второе бессознательное речение перечёркивает первое.  Я вижу противоречие и могу оправдать его.  И я оправдываю его теми же законами, определяющими и музыку и мышление.  Но, если равно возможны и равно верны перечёркивающие друг друга речения, тогда зачем они оба?  Зачем это “ умножение печали“?  Сеем ветер,  а жнём бурю?  Слушаем музыку, и нам кажется :  ах, мы живём музыкой, в музыке, ах, мы теряем сознание и нам ничего-ничегошеньки не надо: “Спеши ещё наполнить звуками мне душу“.

                С ума бы не сойти, вот что.  Исчерпывает ли себя мелодия, или композитор, чтобы не сойти с ума, прерывает её развитие, заворачивает, замыкает, возвращается к первой ноте, ища противоречия?  Что ограничивает музыку мышления?  Почему нужны паузы забытия?  Исчерпывается вдох, покидают силы?  Откуда берётся печаль в разгар веселья?  Я не могу воспроизвести “ Бахиану “  ни голосом, ни мыслью.  Но от мысли, от ассоциации, созвучности с интонацией, с печалью Лобоса во мне просыпаются волчьи чувства, память предков, зов предков.  Какое мне дело, когда и чем жил композитор.  Для меня “Бахиана“ – голос предков.  Но вот мелодия обрывается.  Я не хочу слышать ничего другого, но я не могу убежать в заснеженные холмы и танцевать с волками, и я не могу заставить голос предков звучать в моей душе всегда, навсегда от того момента, когда впервые услышал голос Вишневской и виолончель Ростроповича.  А если бы не услышал, исчез бы зов предков?  Был бы он другим?  Нет, тем же самым, его подсказали бы голоса зверей “Пинк Флойда“, серебряная музыка Индии, шуршание и скрежет древнейших песен Японии, а ещё ветер, и ещё облака, и деревья, и травы, и река с её речениями, и то особое душевное состояние, знакомое всем и каждому: “Я человек, я посредине мира ...“  Разве не достаточно этого ощущения?  Почему оно вытесняется другими?  Очевидно, у жизни свои понятия и свои законы.  Чувство неутолимого голода во всём.  И музыка не утоляет, хотя звучит постоянно, ведь и тишина музыкальна:  никак не удаётся утолить голос мысли.  Даже усталость, свалив с ног, не властна над мыслью. Гаснет сознание, но законы музыки неустранимы и сон музыкален.  Однако странно, почему есть предпочтения?

                Понятие “музыка“ – едино, едины законы музыки, а в мышлении существуют музыкальные предпочтения.  Тот же самый вопрос :  почему из сонма звуков композитор выбирает ничтожно малый диапазон для мелодии, ничтожно малой величины, которой музыка может даже пренебречь :  ведь музыка не обязательно мелодична, не обязательно ритмична.  Впрочем, что такое мелодия?  Что такое ритм?  Любое сочетание звуков?  Любое движение (и мысли тоже) – мелодично, ритмично, но если любое, то почему человек так робок, так привязчив к границам, определяющим его (его только) человеческое.  Почему есть предпочтения?  Человек предпочитает, хотя совсем не знает, что такое смерть.  И в жизни он тоже лишает себя минимум половины из того, что мог бы иметь, предпочитая то или это, отказываясь от того или от этого.  Нет, человек отказывается от гораздо большего.  Нельзя объять необъятное, нельзя быть знатоком всего универсума, именуемого “человек“.  Но законы, простые законы музыки, мышления, то, что определяет понятие “человек“, они-то постигаемы?  Они постигаются с младых ногтей, они – молоко матери, они – тепло тела, радость прикосновения, утоления жажды, они – голод и голод знаний, они – предпочтения, когда целому предпочитаешь часть, сумасшествию, вселенскому сумасшествию звуков – простенькую мелодию, бесконечности мелодии – её строгую гармоническую форму и законченность.  В основе любой композиции – страх и победа над смертью: страх – возврат к истоку, а победа – в невозможности уединения, в обязательном прорыве к другим страхам.  О, какой мощный поток – человечество.  Но ощутить его стремительность можно только усвоив законы музыки мышления.  Так что же такое музыка?

Из греческой мифологии, продолжение. Когда я пишу такое, у меня под носом вырастают маленькие усики, этакой полосочкой.

Глава 3 - ХреНос 

Победитель Уриана, своего отца, ХреНос стал всемогущим владыкой вселенной.  Вместо того, чтобы помочь своим близким, это нехорошее существо заперло их в подземельях - ему больше нравилось править миром самому. Его мать, злая как собака, предсказала его конец:

- Тебя тоже, сынок, спустит с небес, как с лестницы твой собственный сын. 

Услышав такие слова, КроНос в панике начал думать о том, как бы ему эффективно избавиться от своих сыновей, которых Рхея плодила безостановочно. И он додумался до самого простого выхода из ситуации - каннибализм. (Картинку Гойи видели? Вот то-то и оно!) Каждый раз, когда появлялся на свет очередной малыш, свирепый папаша его съедал. Мог бы сварганить из младенчика хоть супчик, или мог бы запечь в золе, а он  просто жрал живьём (он не любил варьировать свою диету). Таким образом он сожрал пятерых своих сыновей. Впрочем, кто их считал? Может, он заодно и дочерей жрал.

-Галь, он жрёт моих детей, - плакалась Рхея.

-А ты обмани его, - однажды посоветовала Галя. Дай ему каменюку вместо ребетёнка. Этот проглот не заметит разницы. 

Предсказание Гали скоро сбудется, так как спасённый ребёнок станет не кем иным, как самим Зевцем. 

Сонет для Крошки

Сицилия. Вино. На каменном холме –

Нещедрый дом. Широкий двор. За каменной оградой – море.

И летом камня дух горяч. И раскалённый виноград.

Хлеб. Простыни. И ветер.

Но только повернёт к зиме, и вспомнится опять

Наш прежний сумасшедший дом,

Похожий на причал, на веер и сосновый бор.

Папирус. Парусник.

Иди по каменной меже,

Иди, как ходит землемер

За циркулем своим.

А мне – тринадцатым числом,

Лучиною, смолой, женой

Лететь вослед тебе.