Дневник усталого человека
Так всё достало,
что захотелось отдохнуть, развлечься. Но какие у меня могут быть развлечения.
Вот, например, найти, что писали газеты сто лет назад. Вот я в Гугл вписал
дату: 29 июля 1914, Квебек, газета. И вот, пожалуйста, газета Отечество, наша, монреальская, источник
– Национальные архивы Квебека. Народная газета, между прочим, стоила один цент.
И вот, на первой странице: Le Tsar protégera la Serbie и объяснение, мол, русский царь Николай уведомил
германского императора, что, как только немецкие войска войдут в Сербию, он
объявит всеобщую мобилизацию. Кайзер к этому моменту мобилизацию свой армии уже
объявил. Фотография русского царя в солдатской амуниции с ружьём и царевичем на
руках. Рядом – фото кайзера Гийома,
который тоже объявил о мобилизации германских войск. Ниже, закрытие берлинской
биржи и остановка всех выплат. Реакция на объявление Австрии войны Сербии в
Санкт-Петербурге и в Париже. Бельгийцы тоже решили мобилизовать три военных
корпуса. Тут же материал о брошенных детях, который начинает вопросом: что за
матери, что за отцы, которые оставляют своих детей четырёх – шести лет на
улицах, где их потом находят и отправляют в приюты. Сообщение о каменщике,
получившем увечье на стройке и отправленном в больницу с переломом лодыжки.
Пересмотрено дело компании Cedar Rapids, которую решили было экспроприировать, да
передумали. Тут я не слишком понял, о чём речь, вероятно, надо пересмотреть
предыдущие номера. Опять о бирже, американцы гарантируют, что сумеют помочь
Европе, хотя и соглашаются, что ситуация довольно серьёзная.
А вот, наконец, и
что-то интересное, вернее, занимательное и поучительное в некотором смысле.
Дело мадмуазель (удивительно, что не мадам, всё-таки два замужества) Генриетты
Кайо, в девичестве Рейнуар (Ренуар на могильном камне). Газета Патри, сиречь Отечество кричит Скандал! Оно и понятно, здесь в Квебеке феминизм
ещё даже не в зародыше. А во Франции – это уже какое-никакое движение за
эмансипацию. Поэтому дело получило такую огласку, но и не только поэтому.
Изложим факты: 16 марта 1914 года убит журналист, директор ежедневной газеты Фигаро, известная газета, на слуху. Кто
убил? Понятно, кто. Мадмуазель сразу отдалась в руки правосудия. Да и трудно
было бы спрятаться в редакции газеты. Она пришла, «чтобы проучить нахала!». И
получилось. Почему? Тут надо обратиться к биографии мадмуазели. Википедия нам в
помощь. Выясняется, что Генриетта в 1894 году, за двадцать лет до описываемых
событий, вышла замуж за писателя Лео Кларети и из этого замужества получилось
двое детей. В 1907 году она воспылала любовью к Жозефу Кайо, когда тот тоже был
ещё женат. Их связь увенчалась двумя разводами и одной свадьбой 21 октября 1911
года. К этому моменту из состояние определялось полутора миллионами франков
(много это или так себе? Кажется – много. Не бедствовали.) А был месьё Кайо
министром финансов, всего лишь. А Фигаро
что-то против него имела и лично Гастон Кальмет, её директор и журналист.
Подсчитали, что за 95 дней газета опубликовала 138 статей, в которых министр
Кайо был представлен не самым лестным образом, ну, там махинации всякие,
связанные с предвыборной кампанией, что-то с какими-то фондами неувязочки,
ничего нового, короче. Но перчик в том, что Кальмет каким-то образом получил
секретные дипломатические документы, из который следовало, что министр Кайо ещё
та пройда. Впрочем, говорят, что, благодаря изворотливости Кайо, первая мировая
война не началась тремя годами прежде. Что-то хорошее и даже порядочное было
всё-таки на счету министра финансов. Высокая политика, знаете, это вам не фунт
изюма.
Короче, статьи Фигаро подрывали престиж министра и
ставили под сомнение его дальнейшую карьеру. А что особенно противно, так это
публикация частных писем, выкраденных подкупленной горничной, в которых Жозеф
Кайо рассказывает своей возлюбленной, тогда ещё не жене, о своих успехах, когда
он, защищая проект налогообложения, сделал так, чтобы его не приняли, а приняли
другой, против которого он, якобы,... понятно.
И тут женщина(!)
решила действовать.
За 55 франков
купила (сама простота!) себе браунинг-32. В тире магазина опробовала его,
удовлетворилась покупкой. На министерской машине подкатила к редакции газеты.
Директора на месте не оказалось. Она прождала час (!), тот не должен был
оставаться в редакции, потому что пришёл на минутку с писателем Полем Бурже и
собирался идти с ним дальше, но из любезности согласился её принять. Все, кто
были в редакции, заметили странность в поведении мадмуазель Кайо: она прятала
руки в муфту, хотя было совсем не холодно. Но, женские причуды, март месяц,
мало ли...
Оказавшись один
на один с директором, она достала оружие и выстрелила... все шесть пуль. Две
ранили книги на полках библиотеки директора, одну пулю остановил бумажник
Кальмета, четвёрта оцарапала его грудную клетку, зато две последние засели в
брюшной полости. (В больнице слишком долго думали, резать – не резать, а ведь
могли и спасти бедолагу)
На суде женщина
заявила, что хотела только попугать мерзавца, который публично оскорблял её
мужа и её саму. Её адвокал свернул дело на crime passionnel, т.е. что-то из области чувств, эмоции,
знаете ли, а это не то же самое, что предумышленное убийство. Говорят, что
судья был подкуплен, что заседатели тоже были не чисты на руку, что народ,
который был в зале суда, тоже кричал и свистел не просто так, что всё, ВСЁ было
подстроено! Вот это размах! Так или иначе, но барышню оправдали... с ума сойти!
Потом она получила диплом школы Лувра, изучала творчество скульптора Жюля Далу,
но это бог с ним.
А вот на второй
странице – подробности судебного заседания. Это вообще пальчики оближешь.
Перевожу близко к тексту:
Из этого судебного процесса, который никогда не
забудется, явстует, что Франция деморализована, и это болезненно сознавать, что
она во власти самых низменных чувств, которые не могут прикрыть судейские тоги, коррумпированные
и запятнанные.
Фигаро опубликовала сегодня пространную и
взволнованную статью о Гастоне Кальмете, в которой говорится о его неподкупной
честности, о его патриотизме, которые сами выносят приговор убийце, запятнавшей
руки его кровью! (...)
Суд, после пятидесяти минут прений, вынес
оправдательный приговор, который вызвал бурю негодования в зале суда. Мадам
Кайо бросилась на шею своего адвоката и расцеловала его, волосы распущены,
пряди на лице и на плечах, шляпка свалилась на пол. Видевшие это кричали «Кайо,
Лабори! Кайо убийца!» Шум стоял невообразимый. Многие адвокаты, недовольные
вердиктом, бросились врукопашную. Охрана с трудом сдерживала их. (...)
Вся дрожа от пережитых эмоций мадам Кайо покинула
зал под прикрытием двойного строя охраны. Она закрывала лицо руками, чтобы не
видеть этой толпы, которая кричала ей: «Убийца!». Её вывели на улицу по
лестницам, недоступным для публики, и увезли домой в автомобиле.
И так далее. О
том, что сказал мэтр Лабори. О том, как его благодарила Мадам Кайо, и прочая,
прочая, прочая.
Вот так я развлекаюсь.
Ещё раз о «тихой революции»
Только давайте
сразу договоримся: это не научное изыскание, а просто заметки для памяти.
Чтобы, так сказать, утрясти информацию, несколько систематизировать её. Без
спешки. Спокойно.
Так, значит,
революция была «тихой». Конечно, если сравнивать с кровавыми революциями во
Франции, например, или в России. В Китае тоже было весело. Там была
«культурная» революция. А,значит, тоже без крови не обошлось. Но тут не Франция
и не Китай, тут вам Квебек. Террор был, не красный, но такой, голубоватый.
Кого-то выкрали, кого-то хлопнули, опять же магазины крушили, грабили
награбленное, полицейские машины переворачивали и поджигали, но всё это так, по
мелочи. Войскам особого сопротивления не оказали, возмущались, митинговали,
одно правительство сменилось другим. Красивые лозунги помогали понять общее
направление: осознать себя едиными и особенными. Большими буквами МЫ!
Привычно искать
причины в экономической неустроенности населения, но кто-то ведь и подзуживал,
кто-то раздувал страсти. КТО-ТО УПРАВЛЯЛ ТОЛПОЙ, направлял её. Очень может
быть, что кому-то это было выгодно.
Теперь возможно
сравнивать. Период Дюплесси и период Сталина, например, две черноты, две долгие
зимние ночи. Репрессии, страшилки, слухи, промывка и просушка мозгов, всё очень
похоже. Макиавелиевкое «разделяй и властвуй» в наглядном приложении к
действительности. Принцип: государство –
это я, в действии. В России была опричнина, а в Квебеке Дюплесси ввёл налог
на частное предпринимательство. Разумно, хочешь иметь много денег – плати, а
если хочешь по-настоящему много – найди себе крышу понадёжней. Удержать
систему, сделать её преемственной, устойчивой, строгой – задача не из лёгких.
Обычно, после смерти правителя наступает реакция, своего рода откат, ликование
слабых и ослабленных элементов, которые вдруг чувствуют: пора, надо скорее
ухватить кусок пожирнее, подняться, пробиться. Тут важна исключительно
инициатива. А если уходишь в идейность – получишь «кости с ливером». Не зевай.
Был скромный такой журналист, а вот ухватил идею, поставил её на службу себе и
своим и стал премьер-министром. Но вот если совсем идейный, да ещё скороспелый,
то окажешься в ссылке, без средств к существованию. Вот тебе бабушка и Левек с
Бордюасом. Один пробился в министры при правительстве Лесажа и «национализировал»
электричество ( а потом легко отказался от либералов, создал свою партию,
которая принялась эксплуатировать идею «национализации», и правил без малого
десять лет, а идея и до сих пор жива, м-да!), другой призвал по-интеллигентски
утопически отказаться от всего отжившего, отряхнуть, т.с. прах и обратиться к
свободному творчеству, ну и получил остракизма по полной. А то, что его
посмертно реабилитировали, так тому и в России примеров – тьма!
Сразу после
смерти Дюплесси в Квебеке возникали одна за другой партии, целью которых была
«независимость» Квебека. Дюплесси скончался в 1959 году, а в 1960 уже появилось
Объединение за национальную независимость, потом Национальное объединение,
потом Движение за суверенитет-ассоциацию, и везде наследил великий человек Рене
Левек, и вот, пожалуйста, ещё одна партия: Квебекская (1968). А фоном – Фронт
Освобождения Квебека, который с 1963 года баловался бомбочками, призывал к
социалистической революции, взывал, взвывал и к 1970 году вызвал октябрьский
Кризис. Три голубка, Трюдо, Маршан и Пелетье, принесли в Квебек оливковую ветвь
мира на танковой броне.
Федералы
несколько помяли идею независимости, но она воспряла: «Да здравствует свободный
Квебек!» на открытии всемирной выставки достижений народного хозяйства в 1967
году в Монреале и победа Квебекской партии после Олимпийских игр 1976 года. Эти
два события сделали Монреаль и провинцию значимыми в глазах самих жителей
Квебека. Это мы МОГЁМ! Таким должен был быть очередной лозунг, но «нам нужно
настоящее правительство» тоже подошло. Тем временем Мишель Трембле уже поставил
своих «Своячениц»; славный скандалец получился, пришлось поставить во Франции,
чтобы оправдать пьесу в глазах мировой общественности. Эта пьеса подлила масла в огонь
самоопределения и национальной независимости. Вот мы уже и говорил на своём
языке. Парижане говорили, что в целом они пьесу поняли и приняли на ура, хотя
отдельные слова и выражения были им в диковинку.
А всё же первым
произведением, написанном на языке рабочих окраин восточной части Монреаля, был
роман Жака Рено Сломанный (1964). Он
стал и первой публикацией нового издательства «Парти при» (избранная позиция).
И был этот роман криком отчаяния безработного, у которого забрали всё, и
который решил свести счёты с обществом. Роман этот запретить уже не могли,
время церковной цензуры уже миновало, но и принять его тоже не могли, а уж
изучать в школе или в колледже – об этом и речи быть не могло. И дело тут было
не в ярости народного языка и не в жестокости рассказываемого сюжета, а в причинах
этого отчаяния и в мерзости социальной несправедливости. Потому и свалили всё
на «жуаль», мол, какой пасквиль на французский язык. Надо бы запретить, но, уже
если нельзя, то хоть замолчать этот роман следует.
Филомена – уже не просто картинка в его башке, как
только что. Нет. Это уже что-то такое, что он ждёт, хотя как будти и совсем не
знает, чего... это, как наваждение, как навязчивая идея, но такая, от которой
не уйти. Он и не думает уходить, Жано... Он этим думает жить... От этого у него
набрякают подмышки, и хочется крушить, до зуда
в мудях. Аж дует живот, подкатывает к горлу; он морщит лоб, клонит
голову, сипает свой кофе... Находит... ща, Филомена, ща, моя Мемена, сучка,
падаль...
Жано с ненавистью презирает людей вокруг, особенно
эту педеру. Все они из другого теста, нет у них того, что есть у него, злости,
лютости, такой, что можно пощупать. До страсти... и только Жано один живой в
этой мерзости. А он будет делать то, что ему хочется. И никто не сможет
помешать ему... придурки... серуны!
Они рассуждают, куда там, они развлекаются! Какое
там отчаяние, у этих сопляков. Не доросли до отчаяния, а он, Жано, он им
упивается, он только им и живёт, отчаянием, как наркотиком, и ненавистью, как
отдушиной, снотворным, как тошнотворным... Все рассуждают обо всём и обо всех,
им насрать на его ненависть, на безумие, которое подкрадывается к нему,
подталкивает к пропасти, человечка, напичканного взрывчаткой, человеческую
бомбу с жирно тик-такающим механизмом сердца, красным, нервным, так рванёт –
зенки на лоб вылезут. Облезлой крысой шмыгающей под ногами, зубами вонзиться в
ахиллесово сухожилие... Жрать из помойки, как такие же изголодавшиеся крысы в
старом порту, и рвать хрусты, червонные, подённые, мятые, сосчитанные,
хронометрированные до последнего тика, рванёт! Дербанёт по мордам этих
кретиноидов...
Как заблудшая крыса, как заблудший кот тоже... Как
всё равно кто, изголодавшийся и потерянный человек...
Чтобы создать монстра (риторика безумия)
Вопреки, а не
благодаря...
Объясняя различие
между «глубинным – поверхностым», «формой – основанием», Делёз говорит в Различии и повторении:
«Безразличие
имеет два аспекта: безличная бездна, чёрное ничто, некий зверь, в котором
растворяется всё – но есть и светлое нечто, когда поверхность выравнивается,
успокаивается и в ней плавают свободные неопреледённости, точно отдельные
члены, головы без шеи, руки без плеч, глаза безо лба (...). Есть известный
рецепт, как создать монстра: либо собрать в кучу определённости, либо
переопределить зверя. Но лучше, если из глубин поднимется дно, а форма
растворится» (надеюсь, никто не станет выискивать, откуда взялась эта цитата.
Так будет лучше...).
Таким образом
чудовищное можно получить сверхдетерминируя нечто либо не детерминируя его
вовсе. Чудовище в форме абстрактной линии появляется в книге Деррида Форма и значение в разделе Письмо и различие, где он цитирует
Делакруа: «Есть линии совершенно чудовищные... Сама по себе линия не имеет
значения, нужна вторая, что первая проявила себя» (только, пожалуйста, не ищите
в первоисточниках, поверьте на слово.)
Это пересечение,
двойная артикуляция, по определению Мартине (Синхрологическая лингвистика), есть совокупность значимостей (единиц
не имеющих смысла или «монем») и определённых значений (единиц различающихся по
смыслу или «фонем»), дающих лингвистическое описание (равно и любое описание,
основывающееся на разделении формы и содержания). Монстром же назовётся всё,
что ускользает от означения, всё, что двояко не артикулировано.
Думается, на
первый раз довольно. Теперь я стал жестоким и разъяснять ничего не буду. Я
понял, что чем жёстче автор разговаривает с читателем, тем покорней читатель
следует намерениям автора. При этом ещё не известно, кто чудовищней, тот, кто
детерминирует, или тот, кто подчиняется детерминации.
Далее следует
психоаналитическое описание чудовищности (злая
ухмылка).
Если верить
Деррида, книга Фуко о безумии (История
безумия в эпоху классицизма) включает в царство разума систему книжного
безумия, основанного на принципах репрезентации. Это означает, что безумие у
Фуко имеет всегда двойную артикуляцию, взгляд разума на безумие, находящий в
нём означающее, подобно тому, как женщина означена ребром Адама.
Напомним, на
всякий случай, что это отсутствие образа,
воспринимаемое как исчезновение подлежащего, для Фуко определяет безумие и
воспроизводится имманентным языковым опытом, который отторгает его извне. Этот
опыт в свою очередь основывается на принципе расшифровки, создавая уникальный
код прочтения. Именно это сворачивание внутрь кода расшифровки уничтожает
функцию обмена и циркуляции слов. Безумие или текстуальная чудовищность
заключается в исчерпываемости языка, если тот замкнут на себя. Текст сам лишает
себя прав владения, будучи владетельным по природе, и впадает в безумие, из
которого ему уже не вырваться (гомерический
хохот).
Теория
психоанализа предлагает нам два основных типа проявления дискурсивного безумия
(чудовищности) – параноя и шизофрения – которые мы расцениваем, как две
стратегии текста, основанные соответственно на систематической,
гиперцентрализованной одержимости и на разрыве, расщеплении а-системном, откуда
основополагающая некогерентность (см. : «две
логики создания монстров у Делёза, которые направлены на
сверхдетерминацию, либо на отсутствие детерминации, как таковой).
Исходя из
«риторики Фрейда» (Тодоров), основанной на конденсации, переносе и фигуративном
осмыслении, Юлия Кристева расценивает образ, как зону повышенной интенсивности
в ткани текста, означающей процессы бессознательного, как вторжение
гетерогенного (Революция в поэтическом
языке). Именно таким образом текстуальный психоанализ описывает превращения
симптома (понятого, как язык), желающего найти мотивацию, которая его породила.
И как только эта мотивация будет найдена, сейчас же любое невротическое
поведение станет логичным и очевидным (зубовный
скрежет). Симптом, проявляющийся, как символ этой наконец-то найденной
мотивации, коррелирует анализируемое подлежащее и поэтический язык, традиционно
определяемый знаком мотивации.
Я знаю, что
найдутся извращенцы, которые затребуют продолжения, но тут им придётся
потерпеть пару недель. А то и больше...
Felix
Khouchinskij
LA VIE PRIVEE DE M. SALVADOR DALI
(surpoème)
traduction du russe par
S. Tchougounnikov
3. Le
petit-déjeuner de Dali.
Il a refusé
de se manger au petit-déjeuner.
L’odeur du
cerveau l’incommodait
Dans la
sauce des pensées de suicide
Et ce luxe
banal et barbare
De
discourir avec un couteau sur un cadavre sommeillant.
Les crises
cardiaques dans la pitié grasse,
Et
l’amertume du poivre dans la saucisson des intestins –
Tout se
mange – l’éclat du couteau s’est figé
Et l’odeur
des épices a provoqué un haut-le-cœur.
Il mangeait
les natures-mortes malades
Pétri sur
le jaune d’œuf et le miel
Et buvait
de l’eau facettée des acquarelles
Le cobalt
aérien soigneusement réduit en poudre.
Il
utilisait le crâne de Yorick
Pour se
faire bouillir l’eau pour le thé
Quand en
promenant sur la côte secrète
Il
rencontrait un ami de jadis.
3 ЗАВТРАК ДАЛИ
Он отказался завтракать
собой.
Ему был неприятен запах
мозга
В приправе мыслей о
самоубийстве
И эта пошлая и
варварская роскошь
Над сонным трупом с
ножиком витийствовать
Разрывы сердца в жирной
жалости
И горечь перца в колбасе
кишок –
Всё может съесться –
блеск ножа остыл
И запах специй вызвал
рвотный шок
Замешенные на желтке и
мёде
Он ел больные натюрморты
И с акварелей пил
ограненную воду
Воздущный кобальт
тщательно протёртый
Он пользовался йориковым
черепом,
Чтоб вскипятить воды на
чай
Когда гуляя тайным
берегом
Он друга давнего
встречал.
Aucun commentaire:
Enregistrer un commentaire