Мизантроп - 23

№ 23

Бенжамин Сюльт 

(1841-1923) 

занимался беллетристикой и журнализмом. Особую известность получила его История французских канадцев. В 1876 году он выпустил забавную книжку Смесь истории и литературы. А в 1910 году вышли его Историйки и фантазии.

Сюльт был либерален и благодушен. В его портрете, который легко нагуглить, самое заметное – выдающиеся усы и холёная бородка. Высокий лоб и внимательные глаза замечаешь потом, когда прочитаешь его рассказы. Вот, например, характернейший...

Стучащий дух

Старик, рассказавший мне эту историю, был замечательным весельчаком.

Читайте, не бойтесь. А потом дайте почитать вашему приятелю.

Вот, как говорил старик:

Той ночью мы не могли заснуть, потому ли, что я сунул в печь такое полешко, что ого-го, часов этак в одиннадцать или ещё почему, а только ночью мы все не могли глаз сомкнуть  – моя мать, сестра, мой младший брат и я сам. А тут ещё часа в четыре мы услышали будто стучит кто-то, да так громко, настойчиво, точно костяшками пальцев по двери.

Тук-тук-тук-тук-тук, вот таким вот манером.

- Кто-то в дверь стучит, - сказала моя мать.

Я и не заметил, как соскочил с кровати и, как был босиком, бросился к двери.

За дверью – никого. Смотрю вправо, влево – никого на улице.

Поднялся обратно наверх и говорю, так, мол, и так.

- Вот странно, - заметила сестра, - мы ведь все ясно слышали стук...

Не успела сказать – опять стучат. Прислушались – так и есть, внизу, от входной двери.

Я кинулся было опять, такая уж у меня натура, чтоб узнать, кто так стучит, а только и сестра, и мать, и мой младший брат, все бросились удержать меня. Я глянул на них – что за напасть? А они вдруг такие бледные сделались, такие перепуганные, что и мне сразу не по себе стало. Врать не буду – я тогда и сам струхнул не на шутку.

***

Вот ночка выдалась, можете себе представить, если когда-то было вам страшно, так страшно, что прям жуть!

А утром уже все в округе знали о нашем ночном приключении. Я так скажу вам – сами мы ни чуть-чуть не приврали, а только люди разнесли – не приведи господь! Неделю целую судили и рядили так и этак, уж и не упомню всего.

Сами мы были так напуганы, что ночью глаз не могли сомкнуть. Те, что посочувственней, оставались у нас ночевать.

Наконец, неделю спустя, дошло до нас известие, что один из наших кузенов, тот, что отправился на заработки, погиб в крушении поезда. И случилось это в ту самую ночь и в тот самый час, когда тот странный стук раздавался в наших ушах...

Рассказчик, видя, что мы захвачены его рассказом, усмехнулся, затягивая паузу, чтобы набить трубку и взять из очага уголёк, чтобы раскурить её. Чёрные тени дрожали на стенах. И тут он снова заговорил:

На этот раз вся деревня сошлась судить. Дом наш стал вроде как примечательным, оно и понятно, если учесть, сколько всяких слухов ходило на этот счёт, а сколько ещё приплели. И то ведь, скажет другой что удивительное, а ему с десяток других, да ещё удивительнее, преподнесут.

Два дня и две ночи прошли спокойно, дух не давал о себе знать. Наша тётка и её брат ночевали у нас с тех пор, как в деревне узнали о таинтсвенных стуках.

***

На третий день ровно в полдень, когда мы садились обедать, снова – тук-тук-тук-тук!

Тётка и сестра лишились чувств, мать и мой брат вскрикнули от испуга, а мы с дядькой побежали в коридор, откуда слышался стук.

Ничего и никого ни в коридоре, ни за входной дверью. Наш пёс Скапэн, роскошный спаниэль с умнейшими глазами так и вился у наших ног, точно вопрошая отчего такой переполох? Я приласкал его, думая, что мать и брат, которые пришли следом, не заметят моего беспокойства. Умница Скапэн спокойно вернулся на свою подстилку в двери в салон. Тётка и сестра тоже пришли в себя. Мы все снова собрались в столовой, но аппетита – как не бывало, можете мне поверить!

***

Вы даже не представляете, в каком напряжении мы жили ещё две недели. Я не говорю уже о людях, что приходили и приходили после ещё двух раз, когда мы все слышали стук, однажды в пять утра, а ещё около восьми вечера. Тогда ещё наш приходской священник был с нами и он тоже слышал стук, раз десять или двенадцать подряд, быстро так, тук-тук-тук-тук, как будто костяшками пальцев по входной двери.

***

На следующий день батюшка приходил ещё три раза. Но ничего нового не случилось. А только он так качал головой, когда с ним заговаривали на эту тему, что ясно было – в чём-то он шибко сомневается, а сказать пока не может. Только молился, молился он каждый день и с нами вместе, чтобы понять, не случайно же такое сверхестественное происшествие, может, Господь желает предупредить нас о чём-то, что мы узнаем, когда этому придёт назначенный час. Господь, часто повторял наш священник, шуточками не балуется. А если и желает нас предупредить подобным образом, то объяснение тому обязательно найдётся. Надо только набраться терпения и всё объяснится...

Он говорил, сидя спиной к печи в коридоре, которую он растопил на славу, устремив взоря свои на Скапэна, который лежал у его ног у дверей в салон, как это бывало обычно, и вдруг: тук! тук! тук! три раза кто-то крепко стукнул в дверь салона так, что мы подскочили от ужаса.

- Ага! – воскликнул священник, и в голосе его смешались удивление и радость, - вот оно что! Я так и думал!

Снова тук-тук-тук!

Теперь уже все посмотрели на Скапэна, который, приподняв голову, левой задней ногой усердно чесал себе бок. Его костистая лапа задевала дверь и получался тот самый стук, от которого все мы чуть не померли от страха. А сколько из-за него было разговоров!

***

С этими словами наш старикан выбил трубку, глянул озорливо и, удовлетворившись произведённым эффектом, рассмеялся молодо и задорно.

Что касается меня, то я с самого начала ничего этому не поверил, как начали говорить о крушении поезда, мне всё стало ясно. Чушь и ерудна, как можно было поверить в такое мракобесие, дух, который стучит в дверь! Какой анахронизм!

А вы что об этом думаете?

 ***

Приближается Халловин/Хэллоуин, праздник, к которому привыкаешь, если живёшь здесь достаточно долго. Весело, карнавально, все переодеваются, наряжаются, прячутся за маски. Возникает ощущение почти театрального действа, своего рода хэппенинг, где каждый может претендовать на главную роль. Побольше нахальства и успех обеспечен.

Мы втянулись почти сразу, но идея Вассилия пришла только к 1997 году. В этом году умер мой ближайший друг. Я решил почтить память друга и написать в его честь хотя бы маленький рассказ. С этого рассказа всё и началось. Мизантроп любит такие рассказы, они предельно честны, правдивы и ... вообще! Я возродил своего друга в персонаже Вассилия! И теперь он возрождается ежегодно! Я чувствую потребность, просто физический императив, написать очередную главу Вассилиады.

У Вассилиады славная история: бывали торги, театральные постановки, женихания и научные симпозиумы, мы снимали фильм и вызывали духов. Но всегда в основе всего был текст. Вот эти тексты...

Итак... 

Вассилий, в самом начале

Вассилий качал головой, щурил веки, кривил губы... «нет, очевидно, это всё не то...». Он ломал пальцы, брал их по одному и ломал, выворачивал  когтистые пальцы куриных лап, которые сгибались, как резиновые, не желая расстаться с суставными сумками. Ломая куриные пальцы, он тем самым осуществлял знаменитый фрейдисткий перенос, «трасфер» со своих пальцев на куриные. Однажды ему сказали, что если он будет продолжать ломать свои пальцы, всё кончится поганым «полиартритом». Вассилий был мнителен. Он ценил свои пальцы мошенника.

Казалось бы, внешне куриные лапы выглядят сухими, а как только начинаешь ломать им пальцы, откуда только берётся столько мерзкого, водянистого куриного жира.

Я перечёркиваю, сминаю страницу. Как когда-то, я готов взять оцинкованный тазик и сжигать в нём смятые страницы.

Вассилий хмурил брови, снова брался за куриную лапу, пытался щёлкнуть жесткими, не поддающимися суставами. С омерзением бросал лапу в оцинкованный таз и вытирал руки о засаленное вафельное полотенце.

+++

О ней теперь, о его скрывающейся из глаз подруге, феномен длительного созерцания. Кухня увешена её фотографиями, магнитофон воспроизводит интонации её голоса. Обращённый в подсознание, её голос обретает объективность реальности. Вассилий плавал в её голосе, как иной раз под жарким одеяло плавал в собственном поту. Её рука на этой фотографии похожа на металлический протез, подобный руке экскаватора. Чётко определённые плоскости сгибов, механические движения, хруст суставов. Сколько усилий! Его взгляд уже тогда обегал контуры, прежде чем окунуться в нутро предмета. Сколько и чего бы он отдал сейчас, чтобы окунуться в её нутро!

Иногда я просыпаюсь ночью и спрашиваю себя СКОЛЬКО? Сколько у меня глаз, ушей, рук... парность многих моих органов пугает меня. Я подозреваю, что эта парность не случайна, что она нарочно выдумана, чтобы я в нутре своём ощущал её присутствие, незаметное днём, но тем более реальное по ночам. Скудость! Вот что! Я ощущаю свою скудость, когда днём ложусь спать. Ни сна, ни забвения, а только  мучительная нехватка другого плеча, другой спины, локально-лекальных изгибов её тела. Мне тоже.

В этом мне тоже было что-то скандальное. Что именно – Вассилий объяснить не умел. Он чувствовал себя оскандаленным, сконфуженным, чем-то уныло раздавленным, снова брался за куриные лапы и пытался выломать им когти. Он склонял к ней своё лицо, обезображенное её снисходительностью, её рабской покорностью. Она приближала к нему своё плоское фотографическое лицо, глянцеватая кожа ласкала его пересохшие губы. Дьяволица! -  шептал он, тянул руку к бумаге, чтобы скомкать, а затем сжечь наваждение в оцинкованном тазике. Ах, и вы тоже!

На её плоском лице вычерчивается идиотская улыбка. Не знает она приличий, что ли? никто никогда ей не объяснял? И то верно, об этих вещах не принято говорить. Обычно это передаётся по наследству, генетически... надо будет проверить её наследственность. Наконец она начинает ощущать, что все на неё смотрят, что все заинтересованы. Нет, она не станет говорить, она втягивает голову в плечи. Если бы у неё был горб, голова могла бы спрятаться в этом естественном наросте, в волне, которая вспучивает позвоночник.

Теперь они оба выставлены напоказ. Теперь им придётся действовать заодно. Признайся, ты этого хотела? Вассилий ощупал её голову, думая найти следы прежних травм. Голова была цела. Отдельные швы, соединяющие черепные кости, казались воспалёнными, но, может быть, это ощущение было обманчиво вследствие недостаточно тщательно вытертых пальцев. Волосы на её голове расступались под его пальцами, ускользали, отстранялись. В их движении было что-то осмысленное, отчего Вассилий чувствовал подступающую тошноту.

===

Он молчит, как молчал прежде. Его история повторяется от раза к разу всё отчётливей. Странная история. Отчасти его. Но в основном – это её история. Вассилий понимает это. Нет, он «осознаёт». Его мать была лакомка. Поэтому в его венах текла толика венской крови. Памяти учителя... (ухмыльнуться) Куда она вся подевалась? Вытекла, должно быть. Его отец был независимый католик, так она говорила, всегда с неизменной усмешкой, о которой говорят, что такая кривит губы. Рассказывали, что отец переделывал надписи на памятниках. Удивительно, что болезные родственники всегда с ним соглашались. У него был особый дар к составлению эпитафий. В жизни (боже мой, о чём это я?) он мог быть даже вульгарным, но в эпитафиях воспарял над тщетой.

Страсть к констатациям – это у меня от него, - благодарно подумал Вассилий. Он верил в загробный мир, верил, что вдохновение приходит оттуда, думал даже, что это отец порой шепчет ему на ухо волшебное четверостишие.

Умягчающий взор

Освежает мгновенье,

Ты прости, Христофор,

Нам земные сомненья!

Вассилий потом мучительно вспоминал, какому Христофору были адресованы  эти позолоченные строки на чёрном мраморе. Он помнил абрис камня, видел издалека фаянсовую фотографию, помнил, как горели золотом эти строки, как взывали к прощению, и чувствовал Вассилий, нутром чуял, что прощения не будет. Мать ему говорила, что не будет прощения ни ему, ни этому чёртову Христофору. Она была права.

Ещё она говорила, заглядывая ему через плечо: «О чём это ты тут с собой сплетничаешь?»

И верно, ничем другим он и не занимался. Он описывал пороки других, выдавая их за свои собственные. Он знал, что если он опубликует свои записи, его забьют камнями во-первых безгрешные, а во-вторых завистливые, ущербные, у которых не полный набор пороков.

Эти, как мой дедушка, никогда ничем не довольны, - жмурился Вассилий. Дед был склочного характера, Вассилий почти совсем его не помнил, а то, что знал понаслышке, воспринимал, как мстивый изъян своего генеалогического ствола. В его воспоминаниях дед Фенимор представал чёрным дуплом со слепыми совиными очками. Кем он был, дет Фенимор? Дворником? Чернорабочим? Разве чернорабочий мог удостоиться такой вдохновенной эпитафии:

Взгляд скользит вдоль стены за забор:

Сколько мужества вянет в канаве.

В люди ты не пошёл, Фенимор,

Ну и правильно, так им, канальям!

+++

Ему нравилось думать, что рядом с ней ему нечего бояться. Доверие текло обильно, сливаясь с восхищением, и падало это мощное чувство куда-то вниз, вопреки логике, в пространство между лопухом и ракитой, двумя символами щедрости и участия. Она машет рукой, возражая против щедрости, но фраза нравилась и он её оставил, не стал комкать и жечь в оцинкованном тазике...

Это никому не интересно, - настаивала она, - никто не знает, что за зверь «ракита», и почему ты считаешь, что лопух изначально щедр? Вассилий знал и считал. Он драпировал свои плечи шторой и брал чёрного рака с голубого блюда. В клешне рака были зажаты и стянуты резинкой для верности вместе с клешнёй пустые стебли овса. Кто говорит о щедрости?

В давней молодости Вассилий часто представлял себя едущим на поезде в страну, название которой взывало к школьной географии. Он видел себя в скандинавских лесах, гадая : Швеция или Финляндия? Он ощущал тогда фамильное томление в желудке, своего рода беспокоющую лень, о которой ему поведал дядя, как бишь его... ну, да! Христофор! Вот оно что! Дядя Христофор рассказывал ему по телефону, он это точно помнил, по ощущению, хранимому ухом, о белых формах параноидальных сосен, о стене леса, о чьём-то взгляде в заборе, о  том, как лёжа на спине на жёсткой лавке с чугунными лапами дядя Христофор провидел будущее сквозь горчичную занавеску и дальше, где в обрамлении белых колонн стояли позеленевшие скульптуры, а за ними, вот только за ними ощущались Швеция или Финляндия?

+++

Это она присаживалась на скамью справа и указывала ему пальцем поверх окон, смотри, видишь, лошадь не может идти дальше, увязла в снегу, не стало дороги, а представляешь, каково сейчас в лесу? Из этого бессвязного бреда он выносил только ощущение всё той же беспокоющей лени, позволяющей, как собака, которой деликатно, лакированными ногтями, соломенная шляпка, ленты, рюши, пышная юбка, белая блуза, ногти, покрытые перламутровым лаком, и этими перламутровыми ногтями вытаскивают клещей, инкрустированных под бело-розовую кожу болонки. Собака смиряется, позволяет, только вертит головой, задирая морду кверху, заглядывает в глаза, и её глаза кажутся опрокинутыми, слезящимися.

===

Иди, посмотри на своих кроликов, не бойся, протяни руку, правда, мягонькие, мягче шёлка. Мягче пуха оставивших гнёзда гагар. Швеция или Финляндия? Вассилий ждал с какой-то особенной жадностью её слов, её прикосновений, её фру-фру крахмальных одежд. Злючка, маленький извращенец, ему доставляло удовольствие мучать её. Ему нравилось отталкивать её, он думал, что может легко обмануть её и даже испугать, напустив на себя хмурость и примеривая какую-то особенно тягостную мысль. Слова, он повторял их,  пока они не изнашивались, тогда он отдавал их ей,  с барского плеча... милостыней. Так долго шарят по карманам, полных тёплых ласковых каштанов и сухих листьев, когда-то щедро даривших свой цвет, вот, наконец, гривна!

Вассилий, исполнен удивлением, расстался с гривной.

Вы знаете, поэт – это не тот, кто, как принято думать, умеет как-нибудь особенно смотреть на небо и на землю, нет, не тот, кто слушает щебет или шорох гальки под влажным русалочьим животом, нет, поэт... как весома, однако, эта гривна!, не жалко?

Тогда я скажу. Поэт, а вы и не догадывались, это тот, кто из слов составляет эпитафии.