Мизантроп - 18

№ 18

Безумие в России

Попалась мне забавная статейка некоей Кристины Лорак-Совка, которую я решил вольно пересказать, включив несколько больше цитат, чем следовало. Безумие, конечно, но уж так...

Исторически и культурологически безумие в России связано с политикой. Эта связь утверждается в самом начале 19 века. В комедии Грибоедова (1794-1829) Горе от ума, например, появляется персонаж, Чацкий, который напоказ выставляет свои либеральные взгляды и произносит яростные монологи против крепостного права и лизоблюдства, принятого при дворе. Что ж удивительного в том, что московские аристократы объявили его карбонарием и безумцем в  самом прямом значении этого слова. Что оставалось делать безумцу? Бежать из Москвы.

Второй случай, довольно известный в русской истории, связан с именем Петра Чаадаева, опубликовавшего в 1836 году свои Философические письма. В них он заявил, что православие – основная причина застоя в экономике, политике и социальной жизни страны. Спасти Россию могло, по его мнению, только принятие католицизма, что позволило бы ей развиваться по западному образцу. Но при Николае первом, провославие стало основой монархии и важнейшей составной частью её политики (завоевание Кавказа, репрессии в Польше и на западной Украине). Чаадаева объявили сумасшедшим и взяли под домашний арест.

Вообще же литература 19 века исполнена безумием, которое являлось глубинной характеристикой всего золотого века русской классики. Пушкин в одном из самых мрачных его стихотворений говорит:

Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
Не то, чтоб разумом моим
Я дорожил; не то, чтоб с ним
Расстаться был не рад:

Когда б оставили меня
На воле, как бы резво я
Пустился в темный лес!
Я пел бы в пламенном бреду,
Я забывался бы в чаду
Нестройных, чудных грез.

(...)

Да вот беда: сойди с ума,
И страшен будешь как чума,
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И сквозь решетку как зверка
Дразнить тебя придут.

А ещё Евгений, персонаж Медного всадника, сходит с ума, связавшись с идолом царской власти и идеей самодержавия! Пережив наводнение, потеряв невесту, бедный, ничтожный человечишка прошептал несколько дерзких слов конной статуе, что то вроде «ужо тебе...», но и этого было довольно, чтобы гигантская фигура Петра сиганула с пьедестала и стала преследовать бедолагу. Ясно, что тут кто угодно с катушек слетит.

А то ещё Герман в Пиковой даме, растеряв все амбиции и проигравшись в пух и прах, оказывается в сумасшедшем доме. Одна строчка в Заключении:

«Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: «Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..»»

А вот Фёдор Тютчев, наш олимпиец, наиклассичнейший из русских поэтов, тоже встречается с Безумием (1830):

Там, где с землёю обгорелой
Слился, как дым, небесный свод, —
Там в беззаботности весёлой
Безумье жалкое живёт.

Под раскалёнными лучами,
Зарывшись в пламенных песках,
Оно стеклянными очами
Чего-то ищет в облаках.

То вспрянет вдруг и, чутким ухом
Припав к растреснутой земле,
Чему-то внемлет жадным слухом
С довольством тайным на челе.

И мнит, что слышит струй кипенье,
Что слышит ток подземных вод,
И колыбельное их пенье,
И шумный из земли исход!..

Продолжим, пожалуй. Другой классик, Лермонов Михаил Юрьевич, уважительно к романтику от классицизма – одиночество, ссылка, отчаяние, несвобода – и вот, пожалуйста, демоническое безумие:

Печальный Демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей, (...)

Ничтожной властвуя землей,
Он сеял зло без наслажденья,
Нигде искусству своему
Он не встречал сопротивленья —
И зло наскучило ему. (...)

Другой Михаил, Врубель, художник-декадент, всё пытался ухватить черты лица Демона, а кончил тем же жёлтым домом. Долгие годы его не отпускало видение Демона; вот он сидит (1890), вот он летит (1899), а вот он повержен (1902), превращаясь в сумрачный пейзаж, предвосхищающий абстрактный крап и навязчивую его геометрию. Эгофутурист Игорь Северянин посвятил Врубелю такие эгостихи:

Так тихо-долго шла жизнь на убыль

В душе, исканьем обворованной...

Так странно тихо растаял Врубель,

Так безнадежно очарованный...

Ему фиалки струили дымки

Лица трагически-безликого...

Душа впитала все невидимки,

Дрожа в преддверии великого...

Но дерзновенье слепило кисти,

А кисть дразнила дерзновенное...

Он тихо таял, — он золотистей

Пылал душою вдохновенною...

Цветов побольше на крышку гроба;

В гробу — венчанье!.. Отныне оба —

Мечта и кисть — в немой гармонии,

Как лейтмотив больной симфонии.

Чего уж говорить о Гоголе, чьё безумие было фантасмагорично, чьи мистико-политические фантазии кричали: мне страшно! Посмотрите Нос, почитайте Портрет, я не говорю уже о Записках сумасшедшего, где выползает ужасный месяц мартобрь, воспринятый много позже Бродским. Чиновник и Король Испании в одном лице вдруг вскрикнет многозначительно:

Боже! что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что могу дать я им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня! возьмите меня! дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней!

У символистов безумие сливается с пророчеством. Андрей Белый упивается альпийскими пропастями, духовно ницшеанствуя, но по сути следуя Гоголю в своих Записках чудака:

(...) Я описываю совершенно реалистически факты сознания, с которыми скоро мы встретимся в жизни; мы на пороге образования в нас новых душевных болезней; но – помните: не все болезни – болезни; средь новых болезней и – пропасти нового сверхчеловеческого сознания (из авторского предисловия).

Для Александра Блока революционный бред является частью евразийского выбора России. Глядите, в Скифах: «Россия – сфинкс», а загадка русской души объясняется вот как:

Мы любим всё - и жар холодных числ,

    И дар божественных видений,

Нам внятно всё - и острый галльский смысл,

    И сумрачный германский гений...

Таким образом, век спустя, Блок противится идеи Чаадаева, хотя в обоих случаях речь скорее идёт о политическом безумии.

В советской России мало что изменилось в отношении психиатрического подхода к проблеме инакомыслия. Диссиденты частенько посещали учреждения закрытого типа. Новый человек должен быть во всём подобен собаке Павлова; он должен выделять желудочный сок, если в конце туннеля вдруг зажжётся лампочка. Да здравствует нормальный человек, политически безразличный, социально апатичный, неотличимый от массы. Возвращаясь к Чаадаеву, запертому в его комнате и посещаемому ежедневно врачом по указанию императора, возвращаясь к его Апологии сумасшедшего, как не возрадоваться пророческому:

«Обделанные, отлитые, созданные нашими властителями и нашим климатом, только в силу покорности стали мы великим народом.»

Политическое безумие России определяется её пространствами и той огромностью, что больше всяких границ и даже границ разумного и рационального. Последняя цитата:

«Есть один факт, который властно господствует над нашим Историческим движением, который красною нитью проходит чрез всю навиу историю, который содержит в себе, так сказать, всю ее философию, который проявляется во все эпохи нашей общественной жизни и определяет их характер, который является в одно и то же время и существенным элементом нашего политического величия, и истинной причиной нашего умственного бессилия: это — факт географический.»

Жора Власенко

в поверженной стране свободно как цветам

раздавленным в булыжник ртом разбитым плакать

и растекаются в ароматическую слякоть поломанные

горбунки-коньки ромашки георгины петушки

они сродни обилием воды составу человеков

но их тела точенее нежней в движении зелёных

из кровей ни пеней ни молений ни мщения

обетов пр срезанныи и колесованным тюльпанам

детьми посаженным на кол

отрубленные головы в сосудах украшают стол

от Олофернов до Иоаннов и Марий Тюдор

в коронах венчиках и кружавных доспехах

Значительный текст Жоры Власенко в искрометном и практически буквальном переводе Сержа Чугунникова

dans un pays terrassé – les fleurs

écrasées sous le pavé, la bouche brisée, libres de pleurer –

s’étend, en liquide aromatique :

de petits chevaux bossus

des marguerites des dahlias de petits coqs cassés

ils sont pareils par l’abondance de l’eau au contenu des hommes

mais leurs corps sont plus ciselés plus tendres

dans le mouvement de leur sang vert

ni chants ni prières ni vengeances

ni sermons consacrés aux tulipes démembrées et rouées

aux enfant empilés

des têtes coupées dans des vases décorent la table

d’Holopherne jusqu’aux Johans et Marie Tudor

dans des couronnes corolles et des armures en dentelles

продолжение туда же следует...

 

Felix Khouchinskij

LA VIE PRIVEE DE M. SALVADOR DALI

(surpoème)

traduction du russe par

S. Tchougounnikov

2. Regard de Dali

Je vois le monde à travers les vitres roses –

A travers le baiser galla-russe de ma femme –

Ainsi sont mangés de baisers tous les prismes et les monocles,

Tout  ce qui reflète mes prunelles.

Mon regard se précipite…(Il commençait en dessinateur,

Il échangeait son pas contre la lèvre sourirophage,

Contre l’éclatement de la sensibilité des girafes en feu,

Contre la montre fondue fusionnée dans le veston.

Escargot de soleil ! Tentacules et cette grasse

Langue élastiquement tendre à ventouses

Qui me lèche caressante les abcès gonflés,

Cris vitrifié de mes orbites.

2 ВЗГЛЯД ДАЛИ

Я вижу мир сквозь розовые стёкла –

Сквозь гало-русский поцелуй моей жены –

Так исцелованы все призмы и монокли,

Всё, в чём зрачки мои отражены.

Мой взгляд спешит… (Он начинал, как график,

Свой шаг разменивал на губ улыбофаг,

На всплеск чувствительности огненных жирафов,

Часов расплавленных и вплавленных в пиджак)

Улитка солнца! Щурпальцы и жирный

Упруго ласковый присосчатый язык

Мне нежно лижущий набухнувшие чирьи

Моих глазниц остекленевший вскрик.

Худяков

Это концептуально. Будучи студентом, я подрабатывал в театре монтировщиком декораций. Не могу сказать, что это помогало мне учиться, но уж развивало: давало возможность познакомиться и с бытовухой рабочих сцены, и с причудами актёров, и с обыденностью творчества. А всё потому, что я с родителями разругался и ушёл из дома. Это тоже концептуально, но об этом как-нибудь в другой раз.

Здесь, в Монреале, – экономят, спектакль идёт месяц подряд, декорации не разбираются, да и декорации так себе, всё больше условные. Ни тебе балкона, ни второго этажа, ни лестницы винтовой, хотя всё это – настоящая картинка города. А вот поди ж ты, нет ничего такого на сцене. А в провинциальном Ставрополе – было! Ох! И тяжеленно громоздил свои структуры Анатоша Чёрный, главный художник театра. И каждый вечер – новый спектакль, значит, всё разбери, по местам разложи, и всё смонтируй в вечернему спектаклю. Прохлаждаться некогда. Беда, когда утренники в театре устраивали. Но платили, мизер, конечно, только, если принять во внимание мой студенческий статус и контры с родичами, то понятно, что я не жаловался.

Монтировщиков нас было пятеро, я – шестой, не так, чтобы шестёрка, но точно на побегушках. Монтировщики выпивали. Пока шёл спектакль, они расслаблялись. Не сильно, крутые запои случались, но не часто. Валера Заяц бдил. Он был начальником над монтировщиками. Высокий, плечистый, порядочный, т.е. женатый и малопьющий. Помогал ему сексуально озабоченный Селиван, не знаю, почему его так прозвали. Надо полагать, был такой персонаж в пьесе из прежних, которой я не видел. Каждому,  каждому надо хотя бы по страничке посвятить! Но тогда уже не рассказ получится, а послужной список. Вот я о Худякове расскажу. Звали его Матвей, был он из простых, но грамотный. Случалось, наденет очки и из пьесы пару фраз вытянет, а потом мусолит их, размышляя, значит. Нос у него был картошкой, залысины такие, что на пол-головы. Сам круглый, будто в ватнике, но пил аккуратно: отмерит, посмотрит на стакан, потом возьмёт в кулак, проворно выльет в рот, точно в воронку, деловито возьмёт лучок, надкусит и понюхает. Основательный человек.

Вот однажды решили в нашем театре поставить прогрессивную пьесу «Гнездо глухаря» Виктора Розова. Пахло уже перестройкой, но ещё сильна была номенклатура. Тут кто кого. После спектакля даже диспуты устраивали, провокационные вопросы ставили, короче, безобразничали потихонечку. Был в этой пьесе персонаж, один из центральных, сын «глухаря» Пров. Играл его весёлый чудак, который помогал нам строить декорации, когда на выездных спектаклях не хватало рук. Себя он считал актёром экстра-класса, но амплуа подростка-придурка не позволяло ему выйти на настоящую роль. Он был обижен судьбой и потому наверно после спектакля чокался с рабочими сцены. Я, говорил, тоже рабочий, мастеровой сцены. Выпьем же за уничтожение всех социальных границ и предрассудков!

За такое отчего же не выпить?!

В пьесе был проходной эпизод, когда Пров приводит в свой богатый номенклатурный дом простушку Зою (мать – продавщица в ларьке, отец – в тюрьме). Зоя олицетворяет собой наивную свежесть неиспорченной юности, что особенно забавно было наблюдать в исполнении Виолеты Наумовой, о которой в театре без улыбки не говорили. Огни рампы превращали её в девчушку и она щебетала и порхала по сцене, пигалица чуть не втрое старше самого Прова. Зоя очарована библиотекой номенклатурного работника и просит почитать, представьте себе тогдашнее положение вещей, томик Цветаевой. Пров говорит: поцелуешь – дам. Зоя возмущена. А Пров тогда говорит, мол, что там Цветаева, у нас сам Худяков есть! У простушки Зои переполох в настоении. Она Дали знает, Брейгеля видела, Булгакова читала, а про Худякова даже не слышала!

Вот такое совпадение. Среди монтировщиков Худяков и в тексте пьесы, из которой слов не выкинешь, тоже Худяков. Ну и что? Как, ну и что! Наш то Худяков, как услышал – загрузился. Оказывается, он знаменитый писатель! Такое не каждый день о себе узнаёшь. Стал припоминать, что он написал, мучался, бедняга старанием. Потом не выдержал, пошёл к человеку без предрассудков и впрямую спросил: Худяков твой, что он такое написал? А Пров в пьесе Зойке говорит, получив свой поцелуй, мол, видишь, какая ты тварь продажная, ведь никакого Худякова вообще никогда не было!

Как же не было, вот он же – я!

 А наш артист ему: нешто не помнишь? Ты же всё под псевдонимами писал. И псевдонимы забыл? Ну, это я тебе легко напомню: Солженицын, а ещё Бродский, Пастернак, Бунин, Шолохов... Ну, вспомнил?

На беду Матвея, он ничего подобного не читал. В библиотеке ему Солженицина не дали, Бродского не нашли, Пастернака и Бунина обошли молчанием, а Шолохова дали, читайте на здоровье. 

Загрузился Матвей не на шутку. Уж лучше бы запил. Читает Шолохова – себя постигает. И всё удивляется: как человек мог такое сотворить и забыть напрочь!

А наш шутник масло в огонь подливает, мол, пора бы тебе нас чем-нибудь новеньким порадовать, давно мы самого Худякова не читали.

Исчез Матвей. На его место взяли другого. Забыли про Матвея, про спектакль тот злополучный тоже забыли. А тут тридцать лет спустя читаю Лимонова, представьте, о Худякове:

«Основным своим сборником Худяков считает Третий к лишним, в нём собраны стихи тех самых лет. Вот одно из них:

Брожу ли я, иль поспешаю,

Иль с сигаретами вожусь,

Сижу ли за стаканом чаю,

Передо мной маячит жуть.

Передо мной маячит ужас

Покрытый саваном дерев

И не пойму: ли тщусь, ли тужусь,

С утра удариться ли в рев.

Иль с вечера засесть за рвоту

Одним слагаемым назло

На бесполезную работы

Перестановки пары слов.»

Тут уже я загрузился, нешто Матвей себя нашёл. Всё совпадает по датам. Только имя другое, но что значит имя в нашем мире?