Дневник усталого человека
Август 2014
Иной раз чтение
моё бывает презабавным. Например, Виктор Леви-Больё, один из ведущих писателей
современного Квебека, издал в 1999 году и переиздал совсем недавно книжечку Учебник малой литературы Квебека. В
предисловии он объясняет, что наряду с литературой, изучаемой в колледжах и
университетах, в Квебеке, как везде, есть литература, существование которой
игнорируется учёным людом: монографии, изданные за свой счёт, заметки
священников, изданные за счёт прихода, дневники, биографии и автобиографии,
дающие ценные социо-этнографические данные, но в литературном отношении
достаточно беспомощные, альманахи, просуществовавшие несколько номеров и
канувшие в Лету, всё это, по его мнению значимо и должно быть доступно всем. От
себя добавлю, что наш самиздат, хоть и в несколько другой ипостаси, тоже часть
малой литературы. А значит и наши Новые
Ценности тоже должны быть доступны, а для этого их надо тиражировать хотя
бы в электронном виде.
И действительно,
всё, что он пишет о Квебеке прошлых веков и о совсем недавнем времени, до
«тихой» революции, весьма познавательно и не лишено некоторой игривости. Он
многое раскопал и собрал под одной крышкой, чтобы мы могли представить себе быт
и умонастроение населения Квебека непреломленные фантазией маститых авторов,
зубров квебекской литературы.
В частности, о!
это пример неслыханного мизантропства и ксенофобии по отношению к аборигенам,
населявшим территорию Квебека. Виктор Леви-Больё передаёт в цитатах «научную»
полемику на тему «почему у индейцев мало и практически нет волос на коже и на
лице».
Известный (по
словам автора учебника) натуралист Бюффон некоторое время находился в центре
этой полемики. Он выдвинул гипотезу об «относительно позднем формировании
материи на Северо-Американском континенте», которая здесь находится в
«подростковом возрасте». Отвергая эту гипотезу, другие учёные утверждали, что
индейцы, дикари были просто дебилами, на уровне орангутангов в сравнении с
европейским интеллектом, а происходило это из-за «чрезмерной влажности атмосферы
Америки, невероятного количества воды повсюду, что пагубным образом отразилось
на темпераменте обитателей».
Одна теория была
невероятней другой; месьё де П. выдал такой вот перл в своих Философических изысканиях: «Мне знакомы
все досужие домыслы относительно отсутствия волосяного покрова у американских
индейцев. Все они яйца выеденного не стоят. Нашлись умники, что приписали этот
феномен постоянному курению табака, коему предаются здесь и мужчины и
женщины. Шарлевуа считает, что кровь
индейцев содержит меньше соли, более прозрачна, чем наша, что и вызывает
означенный феномен.
Мы же думаем,
что, напротив, феномен этот вызван чрезмерным уровнем жидкостей в их
конституции и, вследствие этого, индейцы лишены бород подобно женщинам в Европе
и в других частях света: их кожа тепла, потому что темперамент их слишком
холоден».
И автор
подкрепляет своё суждение «совершенно научными» фактами: «Надо заметить, -
говорит он, - что дети индейцев при рождении покрыты тонким пушком, который на восьмой
или девятый день полностью исчезает и уже навсегда. Ничего подобного не
наблюдается у детей нашего климата.
Самый факт
безбородости индейцев указывает (...) на из слабость и вялость, что связано
более с климатом и темпераментом этих племён, чем с их нравами.
Плотность их
крови безусловно снижена и часто встречаются мужские особи, продуцирующие
молоко в грудных железах. Я убеждён, что это следствие влажности темперамента
обитателей Нового света, порок, сказывающийся, что самоочевидно, на их
физическом и моральном развитии. Мы можем только констатировать, что мужчины
индейцы ещё более нежели их жёны трусованы, застенчивы и боятся темноты более,
чем то можно было бы себе представить».
Сегодня это
звучит дико, но эта дискуссия велась со всей серьёзностью в 1777 году в
берлинской академии учёным собранием философов, естествоиспытателей и
писателей. Всё тот же месьё де П., озадаченный молочными железами индейцев,
заявил следующее:
«Насколько мне
известно, никто из натуралистов не изучал, почему младенцы мужского пола
рождаются с молоком в сосцах; мне представляется очевидным, что это следствие
пребывания эмбриона в околоплодных водах, которые не позволяют желчи
исполниться горечью, необходимой для нормального кроветворения в жидкостях
эмбриона.
Подобным же образом
появляется и задерживается молоко в соответсвующих железах мужчин в Америке
из-за влаги и тепла. Поэтому же они не могут испытывать сильных чувств, их кругозор
ограничен, дух не возвышен, они лишены отваги, мелочны, естественным образом
наклонны к безделию и безразличию. Их слабость делает их мстительными
по-женски; их бессилие, не умея противостоять силе, не может и простить,
подчиняясь.»
И дальше Виктор
Леви-Больё продолжает цитировать страницу за страницей, предоставляя нам тексты
один другого диковинней; об индейских женщинах, которые от переизбытка молока
дают грудь специально выдрессированным собакам, отчего их грудь становится
подобна фартуку, закрывающему их живот и их детородные органы; о мамашах,
которые кормят младенцев, привязанных к спине, закидывая грудь через плечо,
настолько она велика; о пренебрежительном отношении индейцев к их жёнам, что сказалось
на их склонности к педерастии и содомии (что, как мне кажется, одно и то же,
или я ошибаюсь?); о том, что климат так же развращающе действует и на
животных...
Вообще, Америка
представлялась в ту эпоху чем-то чудовищным. Находились лягушки весом до 37
ливров (19 кг, хотели?) и криком подобные буйволу, в Патагонии люди были
подобны Гаргантюа, а из домашних животных у них были только немые собаки, коих
было великое множество в эпоху великих географических открытий. Животным
приписывались все пороки, которыми страдали индейцы и более того!
Какое обширное
поле деятельности для настоящего мизантропа!
Наше
вегетерианство
Ещё одна легенда о Жоре Власенко
ВСЕ мои симпатии
отданы Жоре Власенко. Знакомство с ним – одно из самых замечательных
литературных знакомств в моей жизни. Он в значительной мере дополнил и обновил
моё понимание поэзии, поэтического и поэта в нём. Увы, говорю я, расставаясь с
полудетской моей верой в независимость поэта от времени, общества, самого себя,
т.е. воспитания, привязанностей, пристрастий и т.д. – увы, поэт остаётся
человеком, но, всё-таки, человеком, которого я боготворю.
Мне приятны его
улыбка, его манера говорить, похожая на улыбку, его стихи, похожие на его
манеру говорить, его бороду и шевелюру, растрёпанные, как его стихи, такие же
прозрачные и ускользающие глаза, как всё его существо, в один миг исчезнувшее в
далёкое никуда, оставившее пригоршнь стихов и надежду когда-то увидеть его
снова – я боготворю.
Я был самонадеян
и претенциозен в общении с ним, каюсь, меа кульпа... я не достаточно
внимательно слушал его бессвязные, полные далёкого, туманного смысла речи,
прячущиеся во внешнюю обыденность «как дела?» и взгляд мимо меня ( он тоже
любил Хлебникова), «ты не поможешь мне привести фильмы? Бабины, они тяжёлые, и
я боюсь что-нибудь потерять». Я не был излишне чуток к нему. Похоже, он и не
нуждался в этом. Я мог даже предлагать ему его собственные стихи в моей
переделке – он усмешливо отказывался и говорил – теперь это твои, или, не знаю,
мне кажется, это не мои стихи. И что такое стихи? Оказывается, можно легко и
грустно сказать однажды: я больше стихов не пишу... вероятно, чтобы спустя год
с небольшим уметь продать их «Континеталю».
Жора женат на
мексиканке. Я, может быть, видел её пару раз, мельком, не обратив на неё
особого внимания. Говорят, Жора уползал от неё в стельку пьян, возможно, хотя я
всегда считал его тихим, не пьющим, а врачующим себя вином. Насколько мне
известно, он бегал по утрам на стадионе, умел планировать день и быть там, где
он обязан быть, но не нужен, или нужен, но не обязан быть (см. гениальную поэму
С.Чугунникова «Ленинград», не опубликовано).
О своём
творчестве он не сказал мне ни слова. Раза четыре я присутствовал на его
чтениях, заунывных, предчувствующих провал из-за того, что присутствующие –
профаны.
Ему платило
общество «Знание» из расчёта – четыре рубля за полтора часа читки. Я знаю,
потому что мне платили по тому же тарифу. С этих чтений я уходил смущённый
смутными смутами его стихов. Я заряжался поэтичностью всего –
городских
деревьев в смене времён года, особенно поздней осенью,
когда они
лакированы льдом и фонарями,
крестами оконных
рам, прячущих людское сокровенное,
задавленными
криками трамваев и желанием бежать прочь от примусов
к одиноким
черношалевым вётлам, к грязи природы,
вымараной
дорогами и оврагами котлованов.
Жора, Жора.
В Пятигорске
осталась мать, обладательница неприветливого голоса и бесценных рукописей,
такая папка с жёлтыми листами, совсем юношеские стихи – испуганная женщина,
загадка природы – с таким-то сыном.
И что есть
человек –
Какая в том
забота –
Плывут дожди, в
дожде
Всё ждёт кого-то
кто-то,
И машет всё рукой
В надежде на
ответ –
Я жду тебя, а ты
Всё тот же,
человек.
В чём же легенда?
Как, вы не знаете? Вы не знаете, кто такой Жора Власенко? Да если он ещё ходит
по Земле – значит, он ходячая легенда, а если , не дай бог! слёг, он всё равно
остаётся, но уже лежачей, легендой, а по смерти, помяните моё слово, он будет
самой что ни на есть живой легендой. И счастливее всех окажутся глупые
нерадивые ученики, собирающие голодные крохи некогда великих предчувствий.
Читайте и зачтётся вам.
как пена
волжская вода
в кружке пивно
хмельной мужик
по столу лупит
воблой
окончены мои
университеты
Самара
речной волной
обмой меня и
отпой
(публикация
и воспоминания – Ф.Х.)
Жора Власенко
Из папки с жёлтыми листами
однажды в сумерки душа
инкогнито вновь
посетит тот город,
углы которого она
узнала через тело, в финале на полу оставленное,
как вокруг кресла
волосы в цирюльне.
уборщица сметает
их метлой,
соединяя светлый
локон с тёмным.
провинция, юг,
август на исходе.
кирпич за сто лет
посветлевший
и потемневший
известняк,
затянутые
виноградом и вьюном,
поддерживают на
своих плечах,
беря пример с
атлантов, крыши,
чьих кровель
жесть за день нагрелась,
как утюг, и ночью
остывает.
нехитрыми ходами
под проводами,
под окном,
откуда музыка по
радио звучит,
крадётся ученик,
и чердаки ему
свой предлагают кров,
который и тебе
служил когда-то.
двор разделён на
треугольники
и параллельные
прямые
верёвками с
развешенным на них бельём –
порезанными
парусами.
уставшая и
располневшая Ассоль
заходит с
мусорным ведром в беседку
поговорить за
жизнь с соседкой.
темнеет, и
закоулки –
раздолье для
детей, котов, воров –
становятся
страной разбойников и козаков.
душа, никем не
узнанный,
подвыпивший
прохожий,
зайдёшь, как бы
случайно в этот двор.
«а вам кого?» -
«да, так...» -
помедлишь и уйдёшь.
не попадай
впросак,
не возвращайся в
дом,
который был на
месте новостройки.
но ты не
слушаешь,
и открываешь
дверь ключом,
и на пороге в
темноте стоишь,
а если завязать
тебе глаза шарфом,
то всё найдёшь,
но только шарф
тот почему-то мокрый.
всё так же от
окна на пол
стекает лунная
дорожка,
буфет, кровать...
стакан гранёный
на столе,
в его стекле
дробится луч,
и ложка чайная
уподобляется актёру,
самозабвенно
читающему свой монолог
на сцене в луче
прожектора
десятку зрителей,
пришедших в театр
несмотря на
дождь.
штиль. заполночь
квартал
похож на
карточный дворец;
ещё стоит дом
угловой,
жюльверновский корабль,
давно
сдружившийся с верандой
и коммунальной
кухней «Наутилус»,
внутри
перегороженной на общий
коридор и на
квартиры, -
в быт с головой
ушедший чеховский
герой
***
темнеют очертанья
тополей,
погашенные свечи,
паруса,
купы деревьев в
темноте похожи
на воздушные
шары, отдавшие швартовы;
к корзине через
трубу печную привязан
чей-то сон
серебряным шнуром,
подобием каната.
бог знает, где блуждает
спящего душа,
а интересно,
видят ли дома во сне своих жильцов?
в потёмках ты
читаешь на своей двери чужое имя.
что ж, ты хотел
сентиментальную прогулку
по улице, которой
больше нет.
Курт Швиттерс
Мой первый язык
был немецкий. С него я переводил на изначальный. Вот несколько образцов...
Но прежде
позвольте пару слов «без протокола». Швиттерс и его Анна Блюме меня потрясли,
когда мозги мои были ещё свежи и восприимчивы. Школа дадаизма, которую пойди
отличи от экспрессионизма, от конструктивизма, от сюрреализма и тому подобных
«измов», подействовала на меня магически, примерно так, как действовал
Хлебников, шаманивший звуками и составленными из них словами. Но если
Хлебникова можно было понять хотя бы ассоциативно, то заумь Швиттерса, его
звуковое письмо было свободно от моих рабских ассоциаций, вернее, немецкое
звучание никак не соединялось в русским потоком сознания. Если приложить к
этому медитации в стиле буддистов и хайку в оригинале, в исполнении одного из
недоступных мне кумиров периода моей работы в театре, то, возможно представить
себе мой восторг перед задачей намного превосходящей мои способности к
переводу. Хлебников говорил детское бебиоби,
вээоми, пиээо и гзи-гза-гзео, буддисты предлагали вслушаться в звучание ОМ,
хайку я практически выучил наизусть с
первого прослушивания: йоку миребе,
надзина пуне миребе и аккордом волшебное кане!, которое обычно переводится восклицательным знаком. И вот
Швиттерс, находка, каких было мало в России 80-х. Вероятно, упёр у тётки,
которая была выездная и привозила из «оттуда» всякие чудеса без нужды.
Я, впрочем,
понимаю, что приводить звукопись Швиттерса – совершенно бессмысленно, но
окунуться в атмосферу немецкого кабаре двадцатых-тридцатых годов ХХ века –
очень даже осмысленно. Послушать Тухольского или Кестнера, Рода Рода тоже очень
хорош, Ута Лемпер теперь классно возрождает традицию, а я заслушивался, как
Гизела Май пела Тухольского. Забавно, что «вещественная поэзия» выросла из
дадаизма и немецкого экспрессионизма. Вальтера Райнера знаете? Я когда-то
перевёл его Кокаин. Боже, вот было
времечко!
Сейчас тоже
классно – ткнул в Ютюб и – пожалуйста – вот она, поёт Der Graben.
Но, довольно.
Вот, из более или менее осмысленного Швиттерса:
МИР
Рушатся дома,
обваливается небо.
Деревья протыкают
друг друга.
Небо кровоточит
зелёным.
Серебряные рыбы
плавают в воздухе,
Они не способны к
самовозгоранию.
Они точно сами по
себе.
В вечном серебре
блистает их юность.
И заблуждение
отекает и чванится перед небом.
Уже миллионы
серебряных рыб дрожат над далью,
Но ещё не
распалились их серебряные фаланги,
Укрощённый ветер
серебряным махом –
Чванливые люди,
Преклонённые души
- - -
Гигантски выросло
заблуждение над далью.
Я БУДУ ОТСТРОЕН
Кривошип
сумерничает голову смехальца,
Глубоко к ним
мнящаяся страна.
Далёкие шляпки
вянут к тросам
Ты
Фуга кровоточит
выгонным снегом
Луга кровоточат
кров.
МИР ПОЛОН БРЕДА
Я// ТЫ// ОН/ОНА/ОНО//
мы вы они
Кладбище
Назойливо
оживлённый соус к форели
Я над тобой// назойливо
Кладбище форелей
над
Он ты рыбный
стол
Тихо оживлённо
Ы!
Кладбище сверхтихо//
мы живём// мы
Форели осваивают
кладбище
Жизнерадостные
форели играют
Мы играем жизнями
Я играю ты// тихо// поиграем?
Поживём
Мы
Вы
Они.
Felix Khouchinskij
LA VIE PRIVEE DE M. SALVADOR DALI
(surpoème)
traduction du russe par
S. Tchougounnikov
4. Le travail de Dali
(murmure du stalker*)
*stalker
– personnage du filme d’A.Tarkovskij « Stalker ».
poésie, on ne l’explique pas –
un tourbillon de paysages qui se vident
les trous là où flottaient des plumages
et qu’ils sont pesants ces mirages
fantômes d’un désert affranchi
quand il brûlant du sommeil
respire lourdement et délire de l’homme
pluie fécondatrice vient plus ivre que le vin
celui-ci aimerait s’étendre sur le dos
et
jouant avec des soleils
jongler les prières des tourandotes * (Princesse Tourandote, allusion musicale).
Elle apparaîtra la rivale dénudée
Et il boira ivre de ses beautés.
Mais le désert se venge avec le froid
nocturne,
S’étant enchaîné il même avec des sables ( version : S’étant mis lui-même aux
fers de sables)
Dans les paumes de dunes - ephémérides, femmes,
Leur miroitement de mercure est à personne.
4 РАБОТА ДАЛИ
(бормотание сталкера)
поэзия, её не объяснишь –
коловорот пустеющих пейзажей
и дыры там где плавали плюмажи
и сколь тяжеловесны миражи
видения отпущенной пустыни
когда она от сна раскалена
и дышит тяжело и бредит о мужчине
плодотворящий дождь приди пьяней вина
тому на спину лечь и солнцами играя
жонглировать мольбами турандот
она появится соперница нагая
и он напьётся пьян её красот.
Но мстит пустыня холодом ночей,
Саму себя по грудь сковав песками,
В ладонях дюн эфемериды, femm'ы
Их ртутный блеск, по видиму, ничей.
Возвышение Зевца
Ребёнка выращивали, овощ-не-овощ в секретной пещере на острове Крета.
Реи пришло в голову отдать ребёнка на обучение Куретам, демонам, которые
танцевали со своим оружием. На самом деле, она хотела скрыть своего ребёнка за
воплями и железным громыханием танцев. Ребёнок рос, поенный козлиным молоком с
мёдом пчёл холма Ида. Это детство было вполне нормальным детством вдалеке от ХреНоса,
который не знал о существовании шестого сына.
Зевц вырос и начал подумывать о том, как занять место своего отца, но
силушки у него пока не хватало. И тогда ему пришла, уж не знамо куда,
гениальная идея: а ну ка я заставлю отца выплюнуть моих брательников! Сказано –
сделано. И тут началась битва.
Десять лет спустя, битва всё продолжалась. Галя решила помочь клану Зевца
и рассказала ему тайну: ''Тебе нужны циклопы и другие чудища. Они тебе дадут
силу грома и молнии. Только так ты сможешь победить отца.''
Зевц послушался мамочку и с силушкой циклопов и других чудищ победил-таки
своего отца. Так как он победил его с помощью Поседуна и Гадеса, они поделили
мир по-братски. Небеса и земля - Зевсу, Море и другие водоёмы – Поседуну, ну а
подземелья достались Гадесу.
Aucun commentaire:
Enregistrer un commentaire