Мизантроп-7

№ 7

 

 

Mashuk forever

/ещё одна легенда о Жоре Власенко/

Вот такое увлекательное занятие – разбирать бумаги: обязательно наткнёшься на новое хорошо забытое старое. Вот ксерокс с рассказа Жоры Власенко, проступающие через бумагу чёрные буквы названия : Mashuk – МАШУК НАВСЕГДА – forever.

Сегодня выслал жену к подруге и, оставшись один в дремотной нашей полуподвальной квартирке, приводил в порядок бумаги до обеда, а после обеда решил проделать то же письменно в своей душе, в сознании, как угодно. Налил себе чай, срезал корку с попки лимона, выдавил двадцать капель в чашку с фиолетовой полоской наискось на границе крапчато-бежевого и коричневого, размешал пару ложечек сахара, придвинул пончики. Мне кажется, всё это весьма в духе Жорика. Жорик пропадает – кажется, навечно, появляется внезапно, чтобы снова исчезнуть. Возможно это только со мной он так. Мы знакомы. Поверхностно. В друзья я так и не пробился. Потом уже и не хотел. Разумно ли двум поэтам держаться поодаль? Очевидно, да. Больше простору для легенд. Я представляю себе: возвращаюсь я в Пятигорск, встречаю разных-всяких знакомых и в разговоре случайно (всем про всё известно) меня спрашивают: «А как там Жорик?». Для них не то, что для нас. «ТАМ» означает просто «вне», т.е. «не здесь», а Канада или США, какая разница? Всё одно – Америка, а в Америке все русские, а тем более выходцы из одного города, из одной среды должны знать всё друг о друге. Иначе невозможно. «Как же вы там друг без друга?»

Я огорчённо трясу головой: да, вот так – никак. Жорик сгинул с нашего горизонта и мне разумно спросить: «А он разве не вернулся в Россию? Мне показалось, он собирался это сделать. Сам-то я, видите, «мысленно вами изменившимся лицом»...

Жорик присылал одно время открытки. А вот и венок сонетов на тему одной из его открыток. И эпиграф из оборотного текста на открытке. Ремесленная поделка. «... открытка пустячок, десяток слов, где букву в узелок свивает почерк...»

«Дым отечества», вот в какой рубрике Жораки опубликовала незабвенная «45-я параллель». Мол, мечтает, чудак, в дым (см. Есенина полное собрание сочинений), и горько ему, и приятно (см. соответственно у Тургенева и Пушкина в перефразах). Он тоже любит имена. Он уважителен к ним. Я помню, как представлял он фильмы перед сеансом в киноклубе. Не я один, весь культурный Пятигорск и всё культурное близлежанье помнит. Но я помню особенно, легендарно. В его устах имена Де Сика, Су Ро, Рози или, наконец, японец этот... э-э, забыл...  а,.. Курасава!... звучали по-родственному. Он был их сродственник. Без хлестаковщины. Я помню дико смеялся на рассказ Гошика (как, вы не знаете Гошика Либермана? Но по-моему он-то уж точно вернулся!), как Жорик снимал фильм о Кавказе. Потом Сержик Чугунников описывал мне свои впечатления от «Кавказских каприччос». Кто вообще может удержаться от пространной цитаты?

Итак, кавычки открываются.

Ободранный зальчик «Машука», ободранные кресла, от жидкого света всё кажется ещё более замызганным. На входе мне говорят предупредительно, что сегодня видео нет. Только тщетно я шарил на фасаде какую-нибудь афишку с Жорикиным именем или хотя бы названием его фильма – зеро. Власенко? – полувопросительно говорю я, как влажный пароль. Билетёрши энергично кивают и доверчиво указывают. Зальчик ритмично наполняется. Она. Элита! Первым голубем её становится стремительно спускающийся на меня поэт С.Подольский. естественно, он немедленно начинает брать меня за рога. Да, я Хрисипп. И выспрашивает. Я, конечно, бурлю именами, датами, издательствами, собраниями сочинений, лавровыми израильскими заплетениями колючей проволоки, мраморными комнатками и бассейнами. Поэт облизывается. Как-то небрежно упоминаю о своём скромном американском опыте. Поэт опять подпрыгивает взволнованно. Имена приключений! Господи! Как люблю я советских поэтов.

«Что, правда, что ли?» - расстроенно спрашивает он.

Рядом плотно распространяются артисты театра «Ступени». Помните, конкуренты Третьего и мои свежие знакомые.

Пауза, томление, шорох... Жорик! Как стремительно и безвоздушно выходит от к экрану и приветствует болезненно-знакомым и милым голосом. Он весь очень высокий и тонкий в чём-то просторно-чёрном. Подстрижен. Коротко. И борода. В голосе мне чудится более уверенности и менее надтреснутости. Он говорит о фильмах. Вспоминает мимоходом США, где он ныне живёт. Говорит, что повезёт фильм в Ирак, на фестиваль. Что телевидение США собирается его купить. Что фильм называется «Кавказские капричос». Что такое капричос. О трёхчастном характере фильма и о той части, что посвящена С. Параджанову.

В фильме замечательная сцена с ванной. Ванна установлена на фоне горного пейзажа и обложена, гарнирована фруктами. В ней лежит женщина в длинном, тёмном, наверное, бальном платье. В ванне, конечно же, вода. Женщина читает книгу. Звонит телефон, она берёт трубку и вычитывает опять, вслух, фрагмент монолога княжны Мэри, кажется: «Вы опасный человек...»

Вспоминаю себя:

                                «Вы лежали в прекрасной ванне,

                                Разговаривая по телефону,

                                С пустотой, которая в вату

                                Пеленала цветы из Понта...»

Я всё ждал обнажённых женщин на лошадях. Женщины были. В фрагменте об амазонках. Оказывается, они тоже жили на Кавказе.

Тема вокзалов и отъездов. Жид Андре смаковал в нах пред-вкус смерти. Прохождение камеры сквозь внутренности электрички на станции Бештау, где пересадка на Железноводск. Вот он сквозной спуск в иное весёлое чистилище. Внутри тоже солнце бледное, там нет ледяного озера Коцит. Углубление камеры в разрушенный старый дом где –то в Пятигорске. Письменный стол в месте, напоминающем степь. У входа в горизонтальный горный пейзаж. Тема Демона – Врубель, о которой упоминал Жорик, - Демон обнажённо приклеен к скале. Потом он запрокинут в чём-то багоровом навзничь. Голая женщина вращается в водопаде. На письменном столе, уложенном рукописями, перьями, книгами, горит настольная лампа... или свеча... не помню уже.

Проклятие мемуаристов – склероз.

Сергей Параджанов раблезиански шутил. Иногда приходил в театр в разных носках. В красном и синем, например. Это из фильма. Показывался его дом и много цитат из «Цвета граната».

В России теперь новое знамя – трёхцветное, перевёрнутое французское. Всё-то у нас перевёрнуто.

После фильма как-то рассеянно вышел прямо в позднеиюльские сливочные сумерки. Но вошёл обратно. Раскланялся издали с традиционной Олей с немецкого. Стал неуверенно пробиваться к Жорику. Он в холле принимал поздравления. Невесте (или жена?) сына режиссёра театра «Ступени» с букетом цветов порывисто его пожеловала и одарила букетом. Эта дама, как мне сообщила другая дама, снималась в фильме «с голыми сиськами», но в кадре не попала в виде амазонки. Я выразил догадку, что сиськи не подошли. И та, другая дама, по её словам, пошутила, сказав: «Не дари цветов. Тебя ведь всё равно в фильме нет». О! Блаженство женских шуток! А мальчик этой невесты (или жены?), он с косичкой, учится у нас на французском, вспылил и восшипел, что думать надо, прежде чем языком ляпать. Верно, по-моему. Но та, вторая дама очерёдно обиделась.

Другой длинный человек ловко распахнул перед Жориком какую-то толстую чёрную книгу и Жорик размашисто всадил туда автограф. После человека приблизился я...

Этим человеком с толстой книгой оказался Влад. Переводчик. Он перевёёл для свежерождённого набоковского музея, у нас уже есть и такой, книжку о Набокове. А что касается толстой книги – она оказалась антологией русского верлибра и открывалась небезызвестным В. Буричем. О! Там был и Жорик. Представлен рядом больших и уже классических вещей, про бабочку и её долгий полёт, разговор двух художников по телефону, про весну, где у перегруженного чемодана отрывается ручка. Это всё очень хорошие, очень жорикины стихи.

В фильм Жора вставил фрагменты своих телефонных разговоров с друзьями. Это подавалось обычно на фоне горящих и летящих пейзажей – знак восхождения по Бретону. Жора вздыхал в трубку и протяжно говорил из Америки, что так, мол, и так, что-то как-то на душе... А ему отвечали: «Ты брось, Жора, не задумывайся об этом...» и так далее. Чуть ли не есенинское «жить надо проще», но зато женским голосом.

Когда настала моя очередь, Жора перевёл на меня взгляд совершенно необычный, влажнеющий, какой-то хмельной лучистой радостью, так нежно и влажно должен был глядеть, по моему представлению, последний Николай II хрестоматийный, только что кротко тянувший рюмашку водки и замахнувший горбатый трогательный российский огурчик.

- Ты приятель Феликса? – спросил Жора, - Как он там?

Я попросил что-то из свежих вещей, спросил, помнится, не собирается ли Жора выступать с чтениями, но он сказал, что нет.

Все мы тотальные невозвращенцы. Наши имена приключений. Я продолжаю. Выходом так называемой нежности может быть только смерть. Так называемая.

Потом я созвонился с Жорой и встретился с ним у него. Мы шли к тому самому дому, куда мы с вами, Месье, однажды паломничали. Жора был в бежевых бермудах и узенькой маечке. Он только что приехал из Кисловодска, где был с фильмом.

- Ты знаешь, - сказал Жора, - такие странные электрички, без стёкол. Я никогда таких не видел.

Мы с Третьим уже знали такие электрички по грустному опыту первоначальных бурных визитов к Кивам. Мы шли и обсуждали происхождение электричек без стёкол, насколько оно искусственно. И правда, знаете, так хорошо обдувает, если успеешь занять место у отсутствующего стекла. Третьему это обычно удивительно удавалось. В разговоре подъездном всплыл Эпштейн. Жора  сказал, что Эпштейн живёт с семьёй в Америке. А я прошёлся по его Парадоксам новизны, чёрной и с золотистой загогулиной на обложке. Жора сказал, что этой книги не видел, а потом вздохнул и нежно сказал, что всё-таки Россия – последняя страна, где кто-то что-то ещё-то читает. Потом он предложил мне травяного чая, а к нему – сыра, и показал свои публикации. Немногие. Ту толстую антологию верлибра и кое-что на английском. Я позвонил Третьему от Жоры, сказал, что прибыл на место. Третий переживал, потому что было что-то в районе одиннадцати. Он хотел идти со мной, но неожиданно приехали родственники из Владикавказа и был на предмет отбытия родственного долга.

Жора как-то своеобразно сел в кресло напротив меня, забравшись в него целиком и нетрадиционно /насекомо?/ свесив из него ноги. Я живо вспомнил Кафку. Чайную чашку он поставил на пол. Мы говорили. Я рассказал немного о себе, о своей работе. Потом он поделился кое-какой спецификой педагоженья в Америке. Там он читал курс о литературном мифе, его любимом, от Эдипа до Гофмана, что-то общетеоретическое, чуть ли не введение в мировую литературу. И курс советской поэзии, кажется, от сороковых годов по сегодня.

Под воздействием травяного чая я вспомнил Жорикино  посещение нас в профилактории, где пился чай с айвой. Я напомнил этот эпизод, показал, как Жора грел руки о стакин. У нас были замечательные стаканы. Жора помолчал и сказал, что такого не помнит. Я вспомнил, как впервые познакомился с его стихами. Это было то, что вы мне прислали в армию с примечательными комментариями. Жора сказал, что это совсем старые стихи, они ему теперь не нравятся, про лошадку из леденца, про солдата в увольнении и блудного сына. Жора черезчур самокритичен, - покорно констатировал я.

 В какой-то момент я зада традиционно неуклюжий вопрос о ностальгии, причём сложно сформулировал его, поинтересовавшись, не испытывает ли Жора «там» определённые проблемы метафизического толка? Жора из кресла осмысли вопрошение и несколько устало, как показалось мне, спросил, о каких проблемах я говорю. Тут-то я, наконец, выдавил торжествующее слово «ностальгия», пошлое после определённых фильмов и перемещений. Жора сказал, что когда перед тобой выбор, в какую из пято стран поехать, как-то не задумываешься о ностальгии. Кроме того, у него нет чувства отрезанности. Он всегда может приехать сюда и дольно часто в последнее время это делает. Но стоит оказаться здесь, как всевозможные проблемы, возникающие на каждом шагу, в эмбрионе душат пресловутую ностальгию.

Третий узнал позднее, что Жора имеет статус нашего, гм, гражданина, постоянно проживающего не у нас. Хороший статус.

По этой схеме и развивалась наша беседа: мой вопрос, пауза, Жорин ответ, пауза, и т.д.

Жора спросил, пишу ли я стихи. Я ответил: паталогически.

Жора не понял и переспросил : «Это как? Очень долго?»

Пришлось разъяснять мои отношения со стихами.

 Пауза.

Это называется – в обществе поэтов остерегайся на прозрачные вопросы давать поэтические ответы.

В какой-то момент я спросил, не отвлекаю ли я Жору от сна? Он сказал, что – нет. Он в последнее время плохо спит, а тут ещё трамваи – это нечто ужасное. Тем не менее около полуночи моя аудиенция закончилась. Я торжественно уносил с собой две рукописи, одну из которых Жора дал насовсем, а другую – с возвратом. В дверях я, подобно Дали, покидающему мастерскую Пикассо, значительно и благодушно поблагодарил за замечательный чай, травяной. Жора очень хорошо улыбнулся. Он спросил, сколько мне лет. Я сказал – 25. А мне – 35. Я предположил, что это ещё не много. Всё равно, - сказал Жора, - другое поколение.

Кавычки закрываются.

Можно подумать, что я эксплуатирую творческий гений друзей. Стоит только сослаться на опыт Азиатской радости. Почему бы и нет. Как иначе бедному читателю постичь воплощённую гармонию жизни, как иначе стать ему причастным ей, вообразить себя в оглохшем далеке

... калифорнийской сини,

Наброшенном на холм скатёркою на стол,

По автостраде мчась, кто не внимал Росинни,

Россию вспоминал во Фриско удалясь...

Вдоль стихотворения Жоры Власенко. Имена наших приключений. Я тот, кому удалось.

Его квартирка в Сан-Франциско. Кровать, стенной шкаф с барахлом, вертячий стул, стол с компьютером. Разумеется, электроплитка с чайником и сухой паёк. Он здесь не живёт. Нмкого не принимает, предпочитает сам ходить в гости. Не дай Бог задребезжит телефон. Он живёт в –надцатом этаже. В его горизонте Хайдеггер, Паунд, Адорно, Гваттари. Себя он называет «Друг Авроры» и не позволяет себе неряшливость, как прежде. Почему? Видимо, возраст. Устал. Давно когда-то он обронил фразу о разных поколениях. Нам тогда было не понять друг друга. Теперь он избегает бумаг. Они стали неподъёмны. Теперь он воплощает себя в компьютере, отдавая ему настоящее, которое в продолжении становится памятью. У него, как прежде, масса деловых и не очень знакомых. Как прежде литература и искусство охотно называют его своим, допуская в сокровищницы, где он не станет вести себя, как цивилизованных варвар. Весь мир знает Умберто Эко. Умберто Эко знает Жору Власенко. Такова арифметика.

И всё-таки.

Звонит мне однажды Жорик и говорит:

- Слушай, у тебя нет случайно палатки?

- Есть, а зачем?

- Я знал, что у тебя есть палатка. Завтра на полпути между Монреалем и Оттавой будет панк-фестиваль. Я хочу застопить в духе Керуака. Ностальгия по небывшему. Фестиваль на три ночи, всё культурно оформится, но нужна палатка.

- Зачем тебе панки, Жорик, они скучные.

- Это если трезвый и без кайфа они скучные.

Нет, Жорик, это не ты. Это форменная клевета.

Однажды я написал Жорику письмо:

«Дорогой Жорик, после смерти мужа (он погиб в автомобильной катастрофе) я нашла в его бумагах твой адрес. Он всегда с благоговением произносил твоё имя. Нашёлся и рассказ тебе посвящённый. Выполняя невысказанную волю мужа, посылаю тебе этот (вот именно этот) рассказ...»

Было бы забавно получить ответ в духе Юза Алешковского. Нет, это всё не то. Намёки, полунамёки, всё это не читается. Нужна настоящая легенда. Что-то былинное, болевое. А не анекдот.

А не то вот:

                                ... принимая постриг

В монастыре святой Екатерины

Александрийской, бывшая жена

Базарного пророка, лишена

Отрады странствовать, взялась лепить из глины

Простую утварь – миски и горшки.

Пророк пустился в пьянство и раскис.

Он в барабан не бил и не орал в запале...

В лицо его сначала узнавали,

 Но после перестали – был бы прок,

 И не лицо, а перевёрнутый горшок.

Надо ли объяснять? Наверное, надо. Надо говорить и говорить об одном и том же, что все мы не «здесь» и не «там», а где-то вместе, где невозможно друг без друга и без наших свершений. Мы должны узнавать друг друга не только в лицо, но и в дым, в небо, в солнце, в рифму. Каждое имя – приключение. Пусть в этом моём рассказе нет фабулы, пусть он разорван и не так боевито напористь, как прочие. Я пишу о Жоре Власенко, я пишу под диктовку Сержа Чугунникова, по ассоциациям с Третим, с Гошей Либерманом, с Олей с немецкого. Я пишу не потому, что кто-то не может обойтись без этих имён, а потому что имена не могут обойтись без нас.

Красная точка семафора на переезде. Бесконечно длинный состав перегородил путь, не обойти ни справа, ни слева. Я бы рискнул насквозь. Пусть стронется в решающий момент, пусть увезёт меня прочь и далеко, но за руку я держу малютку Алису, которой посвящены все книги мира. И я понимаю, что мне не исчезнуть для неё, как ей не спрятаться от меня. Мы стоим перед шлагбаумом, перед красной точкой семафора, под лязганьем и дребезжанием автоматической сирены на переезде.

- Бог с ним, с этим поездом, - говорю я, - пойдём в другую библиотеку. Она даже ближе. Найдём самую лучшую книгу, я её переведу на русский, а ты нарисуешь, и книга будет твоя – такая же и другая.

Алиса вертит головой.

- А почему поезд не едет?

- Не знаю, может быть, сломалось что-нибудь.

- А что?

Однажды я разбужу Алису поздно ночью и мы отправимся в ночной дозор. Мы пойдём вдоль выметенных луной, но всё ещё пыльных улиц. Я буду показывать на чёрные призраки тополей и плакучих ив. По пожарной лестнице мы вскарабкаемся на чердак, где сохнут белые привидения простыней. Сквозь тусклое чердачное окно мы посмотрим на единственное светящееся окно в доме напротив и вспомним стихи. Мы станем карабкаться по скользкому лунному шиферу на гребень крыши, потом на печную трубу, потом на мохнатый дым, потом на сизое облачко, потом на сиреневый свод. И когд а мы повиснем вниз головой, под нашими руками будет вертеться голубенький глобус с белым темечком. Всё это в духе Жоры Власенко. Как мне кажется. Хотя, конечно же, разные поколения.

Ещё раз о носорогах

Партия носорогов Жака Феррона просуществовала тридцать лет (1963-1993). Заметим, что это были беспокойные годы «тихой революции» в Квебеке. Для политики – эта партия была слишком литературной (читай, культурной), для литературоведения – слишком политизированной. Поэтому существование партии было заметно только для тех, кто был близок к кругу Феррона. Прежде всего для членов его семьи, затем для его друзей литераторов и уж в самую последнюю очередь – для квебекского общества в целом. А уж о нас теперешних и говорить не приходится.

Для того, чтобы официально зарегистрировать партию на федеральном уровне, в шестидесятые годы довольно было пятидесяти долларов и участие четырёх членов, представляющих партию. На таких условиях Жак Феррон и создал свою подрывную партию, последовательно подрывающую основы и самые принципы любой политической партии. В 1993 году эту лавочку прикрыли, приняв реформу выборной системы и подняв залог на регистрацию партии до тысячи долларов, а число депутатов до пятидесяти. Всякая политическая партия желает захватить власть и начать править (всегда в интересах народа, разумеется). Партия носорогов ставила своей целью, если только это можно назвать целью, развенчать, высмеивая, тех политических деятелей Квебека, которые лизали зады у федералистов, отказываясь видеть в системе федерального правления всё, что ущемляло права квебекцев, а заодно и саму федеральную систему правления. Таким образом, носороги не предлагали ничего обнадёживающего, а только сеяли разброд, подпитывали кризисную ситуацию, действуя не вместе, но параллельно Фронту Освобождения Квебека (знаменитые три буквы ...  э-э, FLQ). Ну и конечно ирония, экивок, юмор ничего общего с серьёзной программой серьёзной партии иметь не могли.

Идея Феррона была предельно проста: создать партию, которая отражала бы, как в зеркале, как в театре или кино, жизнь народа. И в этом случае партия носорогов и не партия вовсе, а скорее политическое шоу, на которое мало кто может отважиться. Даже интересно, что мог потерять доктор Жак Феррон, если бы его партию, скажем, арестовали? А правда, можно арестовать партию? Будь моя воля, я бы арестовал партию Квебека. Представляю театральность этого ареста. Идёт, скажем, пленарное заседание партии. Тут входят мои люди и говорят: довольно дебатов, извольте следовать за нами. И прямиком куда следует. Можно снять кино или короткий ролик об аресте партии и поместить на фэйсбуке или на ютюбе. Прикидываете, сенсация! По-маяковски: которые тут временные! А они все – временные!

И Феррон не чуждался театральности. Например, предвыборная кампания 1972 года. Его Высочество Великий Рог выступает от дистрикта Хошлага. Он представляет свою программу в парке сафари в Неммингфорде. Где? В загоне для носорогов. На нём знаменитая маска носорога и соответствующий костюм. Ему ассистирует четыре реальных носорога, которых он представляет публике: Пьер Элиот Трюдо, благодарю, что согласились прийти послушать мою программу, Жерар Пелетье, Марк Лалонд и Реал Кауэт. Феррон заявляет, что пришедшие на встречу с ним господа согласились, наконец, сбросить маски и предстать в своём настоящем обличье. Носорог, как известно, животное безобидное, несмотря на рог, и тупое в своей ярости. Всё это происходило уже после октябрьского кризиса 1970 года, после ввода федеральных войск в Квебек и Монреаль. Скандал! Скандал! Он опять пытается всколыхнуть народное самосознание! Арестовать его! Ну же! А, да ну его, кому он нужен? И действительно, всё это действо не возымело ровно никакого эффекта. Интеллектуалы посмеялись, позабавились, но это всё равно что комару пытаться проколоть шкуру носорога. Всё это осталось виртуальной реальностью, эпизодом в истории квебекской культуры. Но зато каким эпизодом!

Надо сказать, что позиция, избранная Ферроном, абсолютно соответствует его литературному кредо: ирония, метафора, экивок. Полемический пафос и особая образность, присущие только ему. В проекте программы партии носорогов, написанном Ферроном, было, например, предложение срыть скалистые горы, чтобы уничтожить отделённость западных провинций, «второе, после Квебека, недоразумение Канады». Значение этого предвыборного заявления понятно даже ребёнку: если уж надо что срыть, так это первое недоразумение Канады – Квебек.

А чего стоило присвоение титула носорога отдельным политическим деятелям? Что же входило в круг осмеиваемых вопросов: существование государства, как единственного «придержателя законом освящённого насилия» (это в связи с военными действиями 1970 года), безразличие этого самого федерального государства к проблемам единственной французской провинции, поддержание иллюзорного «билингвизма» (исключительно на территории Квебека и в пользу английского, в том смысле, что франкофоны обязаны были стать двуязычными, иначе и работы было не найти). Это такие темы, которые и по сейчас актуальны.

Но применительно к Феррону можно сказать, что подрывные его принципы были более действены в его литературных трудах и в театральных постановках. Например, в 1963 году, одновременно с регистрацией партии носорогов, в своей пьесе Голова короля, Феррон заявляет: «Бедное дитя моё! В стране, где основной силой является инерция, кто ещё может осуществить революцию, если не поэт? Когда горизонты низки и скованы, надо набирать высоту.»

И последняя цитата от Феррона: федеральное государство – это предприятие по социальной оркестровке террора, направленного случае необходимости (опять экивок на кризис 70 года) на слом квебекского национализма насилием и убийствами.

Общественная жизнь, по мнению Феррона, - это сплошная театральщина, возможность дёргать за ниточки, чтобы управлять марионетками. И все средства хороши для достижения своих целей. Кто на таких условиях не станет мизантропом?

Examen de conscience…

Представьте себе, нам пишут молодые и совсем молодые люди. Нам радостно, что Мизантропу достаются крохи юных наблюдений. Как говорится ищите да обрящете.

Давненько я по-русски не писал. Вот сижу я на уроке иврита и наблюдаю за людьми. К училке подошла девица, как зовут не знаю, да это и не важно, а важно, что она нагнулась и показала такое декольте, что я тут же подумал: «Красивая, зараза, интересно было бы взглянуть на неё в натуре». Она, верно, почуяла (не знаю, как они чуют это, но точно – чуют) - майчонку подтянула и ушла на своё место.

Рядом со мной сидит другая – Ребекка. Она – курящая пессимистка- меня бесит. Кабы не это – с ней можно было бы жить. Может, я слишком о себе высокого мнения? Почему мне кажется – бараны одни вокруг.

Опять та же подошла к училке, но не нагнулась, а присела рядом.

У нас в классе есть один чёрный, Каил, не могу придумать, зачем ему иврит? Впрочем, латиносам он тоже до жопы. А я, типа, еврей. Забавно, что если поставить ударение на последний слог – получится ивритское слово. Типà – капелька. Акцент всегда важен. Было бы мило отпускать нас со звонком. Неужели всем интересно это её домашнее задание? Тогда почему у них такие плохие оценки? Что я делаю, чего они не делают? Тупость какая-то!

Ладно, кто ещё здесь есть. Вот Мария – красивая и даже умная, последний тест – 100%. А мне она и нравится, и не очень. Заняться с ней любовью – почему бы и нет, а только не поехал ли я мозгой? Может мне ещё влюбиться в неё? Хорошо, что у меня есть мой личный демон сомнения, ограждающий меня от ненужных страданий.

Мне стало вдруг совсем скучно и я стал думать о Мышке. Нравится ли она мне действительно, или я просто пытаюсь убежать от Карэн? У Мышки свои прибамбасы, суббота и кошер, но Карэнушка уж слишком навязчива. Надо бы разобраться во всём этом, устроить себе некий examen de conscience. Всё, съехал с русского. И то, пора закругляться. Отпускает.

Другой анекдот от Юбер Ривса, 

тоже весьма бородатый, чрезвычайно литературный и всё с той же мизантропской подоплекой. Про женщину, мечтавшую в поезде. Вот, сидит она, мечтает: рядом с ней молодой человек весьма приятной наружности заговаривает и выказывает разные знаки внимания. Она желает показаться неприступной, отвечает односложно и всячески даёт понять, что ей эти заигрывания без интереса. Но молодой человек не отступает. Наконец, она говорит ему холодно и с вызовом:

- Месьё, вы не понимаете? Хватит приставать ко мне!

На что молодой человек отвечает с достоинством:

- Позвольте, мадам, ведь это вы мечтаете!

Дальше Ривс пускается в объяснения, говорит о гибкости мышления, необходимой для моментального перехода от реального к сюрреальному и обратно. Это он зря, а кто не понял, так что ж?

Хотите ещё? В другой раз...