Мизантроп 4

№ 4

Дневник усталого человека

29 ноября

Я до сих пор не понимал, зачем нужен дневник, что туда записывать и для каких тайных целей?

Всё объяснилось гораздо проще. Дневник нужен, чтобы воспроизвести копошение мысли. Порой фраза, на которую в своё время не обратил внимания, становится ключевой к давно задуманному рассказу или осознанием становления мировоззрения, что тоже существенно

И великолепная отпущенность, плевать на форму, плевать на слова, ты пишешь 29 ноября, при желании 21:48, пишешь, что давно опять хочешь жрать, что ребёнок болеет, что в восьмой раз уже прослушал запись проповедника Ги Жильбера, страшного матершинника и святого человека, если верить всему, что он говорит и о себе в том числе. Мало мне моих занятий со студентиками, этой головной боли, так ещё взялся перевести эту бодягу, а потом надо будет ещё и начитать её для Раствора. Впрочем, это прикол. Особенно, когда спускаемся в его подвал с аппаратурой, где уже всё приготовлено, мой микрофон, монитор, наушники, где тишина тоже кажется приготовленной специально для записи. Он сидит в крошечной операторской, этакий филин с непомерными бровями, седой, добродушный, искренне верующий человек. Мне кажется, он верит даже в то, что я произношу Notre père тоже совершенно искренне. Мне, впрочем, это тоже иногда кажется, когда я подхожу к учебному заведению, в котором имею обыкновение числиться преподавателем, и произношу почти вслух: pardonne nous nos offenses, comme nous pardonnons aussi à ceux qui nous ont offensés. Тут следует очередной глубокий размышлизм: то, что мы прощаем, это как бы само собой разумеется, тут дело в словечке aussi, которое мне представляется ключевым. Мы тоже прощаем, так уж и ты, Боже, прости, ты должен простить, иначе как же мы «тоже!» будем «прощать»? Вообще-то повелительное наклонение по отношению к Богу – это сильно. Кто кем повелевает? Как у Самойлова-Кауфмана : Нету нас, и всё разрешено. За такое можно простить и просторечье «нету».

Вот написал и порадовался: работает она, вольница дневниковая, начал про одно, а потом понесло меня разливом мысли то в воспоминания, то в философствования теологического порядка. Приятно, что ни скажи, чувствовать себя хозяином, ничем никому не обязанным. Главное – не допускать мысли, что кто-то может это прочитать и составить о тебе особое мнение. Главное – договориться с собой, убедить себя, что не иначе, как только ты сам имеешь доступ к этим заметкам. А вдруг кто-то заинтересуется, что за проповедник, что за Раствор, чем я занимаюсь в свободное от преподавание время, при чём здесь молитвы? Успокойся, никто не заинтересуется. Слишком много чести для твоей скромной персоны.

А вот если ты сам захочешь ответить на эти вопросы, тогда другое дело. Опять же, за каким чёртом мне надо распространяться по такому ничтожному поводу. А всё за тем же, что память не удерживает ни рожна. Я, честно, перечитываю иногда что-то и удивляюсь не только тому, что не помню о чём я писал, а даже больше тому, что это я сам написал.

Ладно, продолжим потом. Устал. Устал и всё.

***

Мне по чину не полагается, но вот сосед и такой же бессребреник, приглашает присылать ему прозу на конкурс, он оценит и озолотит. Иной лауреат отхватит пятьсот доллариев за здорово живёшь. Будет опубликован, целиком или отчасти – что ж, будем посмотреть. Так я подумал, ладно, денег у меня нет, чтобы одаривать, а рассказы с монреальской тематикой есть. Отчего же не опубликовать? Может и мне потом рукописи присылать станут... в формате мистера Уорда, чтобы мороки с публикацией было поменьше. Вот извольте, монреальский рассказ.

«Потому что искусство поэзии требует слов...»

Цитаты, всё цитаты... (из сожалений)

В комнате, открывающейся во всю ширину сразу от порога, оборудованной под платяной шкаф: рожки вешалок на стенах справа и слева, для гостей и для вхожих сюда постоянно, когда на них ничего не висит, выглядят завораживающе дико; так вот, в комнату ту, в которую я никак не решаюсь войти, меня приглашали, но косвенно, как любого любопытствующего, приходите и увидите то, чего никогда не видели! Дольше топтаться на пороге просто неприлично и я пересекаю линию портефнетра (ха-ха, вот так, русскими буквами!), чтобы попасть в ласковые лапы кота с шарфом на шее, в ковбойке под цвет утопии, красно-коричневой, и в синих шерстяных штанах, ну, вырядили кота по-людски, а хвост обмотали вокруг талии, бывает, у некоторых мужчин нависает над бёдрами такой рулончик жира. Жопины уши, называется. Да. Ну, а в комнате белой как прялка стоит тишина (не надо запятой перед союзным словом «как», не надо и всё тут, без объяснений и после тоже не надо). Я ещё успею оглядеться в этой комнате, пахнущей Индией, такой специальный запах мудрости и древности, что не всегда синонимы, но на восток от солнца, на запад от луны.

- Мяу, - сказал кот, - moi, Séghali.

От кота пахло здоровым зубом. Я с трудом вспомнил собственное имя. Мяуриятно, - мурлыкал и мурлыкал котяра, снимая с меня тулуп гражданина Израиля со штампом «ЦаХаЛ» на сердце. За тулуп можно не беспокоиться, а вот в рюкзаке у меня пузатая бутылка с берегов Луары. Не громыхни о паркет, это я себе, вот сюда, за сапоги. Какой снегопад на улице! И тепло, и ночь такая мягкая, пушистая. Гуляйте в такие ночи, господа, празднуйте свою причастность к миру, удивляйтесь, прочитав сквозь снег и очки в снегу: католическая церковь китайского сообщества в Монреале. Дышится ирреальностью?

- Вы сейчас только прочитали объявление? Гуляли в снегопад? Шли мимо? Знаете что-нибудь о нашей йоге? Здесь вам не придётся засовывать ногу за голову. Истина проще. Она в вибрации!

Такое ощущение, что в комнате, кроме кота был ещё кто-то. Никак не могу оглядеться, взгляд всё время утыкается в кошачью морду.

- Ты куда?

- Пойду погуляю. В такую погоду грешно торчать в объятиях мебели.

- Я с тобой!

Яблоко на срезе пожелтело, зажухло и стало похоже на их квартиру, тоже без прихожей, с путаницей дверей на входе: малюсенький пятачок и три дубовые двери – входная, на кухню и во встроенный шкаф, куда хочется спрятаться от этой квартиры со случайной мебелью, покрытой горчичными дерюгами в коричневую полоску, со светофорно-красными гардинами во всю стену, с дурным декоративным камином.  Яблоку некуда упасть, некуда покатиться. Бедность, знаете, нищета всяческая. У поэта: в роскошной бедности, в могучей нищете живи спокоен и утешен.

Эту женщину я должен был встречать и прежде. Она из тех, у кого спрашивают: ах, почему вы курите, мадам? Бретону было мало описать её внешность, ему важно было вставить в книжку её фотографию, её детские рисунки и зачем-то виды Парижа, записку, которую она оставила на столе, фотографию её перчаток, и вывеску кафе под её окном тоже ухватил объектив. И, стало быть, книга о ней уже написана, но она достойна ещё одной, такой же противно-правдивой и идиотичной, как жизнь во все времена.

Я, помню, встречал её в Москве. Она, её образ преследовал меня наваждением. Казалось, вылитая! И мир сужался, и все-все ходили по прямым решёткам улиц, неизбежно пересекаясь. Вчера только я уступал место в трамвая пожилому монголу, и сегодня он ждёт от меня того же. В её манере смотреть прямиком в глаза есть что-то отталкивающее, потому что мне не в чем себя упрекнуть. Господи, я хотел быть просто счастливым! И не зову самоубийства на углу Герцена и маленького переулка, которым выходишь из церкви Спаса Пречистой Девы двумя минутами позже, чтобы увидеть, как нервно он вытащил пистолет из-за пазухи и уже не думал: в сердце, в висок, в рот, как безумцы в кино, а в неё! Хорошо бы цветами «я люблю Вас» Анна-Belle-Ли, Инна ли Бэль, вечно я путаюсь в похожих именах: Гала, Гала Парижская, Галу окружали невиданные животные: слон на паучьих ногах, вспоминаете, кто ещё кружил вместе с полётом пчелы вокруг цветка с сегментами головы Рафаэля. Теперь она живёт не одна, так ей кажется. У неё есть дружок, похожий на тарантеллу-тартареллу с кучерявым хохолком вместо бывшей шевелюры.

В моей ненависти ко всему человеческому есть нечто божественное. Например, танцы под шумок в узкой кухне отвращают меня от танцующих. А их ритуал: выпить-закусить-потрястись, чтобы снова выпить и, поддав, залесть в койку, куда как просто и по-человечески?

Ты идёшь со мной? Браво! Собирайся, я не стану делать тебя ловцом человеков, пусть этим занимается Сатана. Я подам тебе иную свободу. И посмеюсь, если не посмеешь её взять. Помни завет: жить в обществе и быть свободным от общества! Горе проповедующим притчами. Послушай меня: сейчас есть только снегопад, время падших ангелов. И я буду говорить, не возвращаясь к истокам. Пойми, любовь – есть чувство слишком человеческое, и я предпочитаю ненависть, смуту на сердце, наглую ухмылку. Если тебе угодно любить меня, следовать за мной, если тебе по душе сан битой собаки, приди. Мои владения – пустынная ночь, дневная тошнота и запрет спать. Моя власть – продувать мозг ветром с гор и запахом моря, в снегопад всегда пахнет морем, погружением на самое дно. Поганые люди, хоть бы раз почувствовали сладость одинокого воя. Некому броситься в снег и следить, как остывает ненавистное тело. Дано мне тело, что мне делать с ним! Ты по-прежнему хочешь жить среди людей? Нет, твои губы недостаточно чувственны и дыхание тяжело...

Свеча тихо потрескивала в моей руке. Я шепнул ей: завтра в восемь вечера найди способ выйти из дома. Я буду ждать тебя у подъезда. Никуда он не денется. Не сможет он долго торчать один с ребёнком, безотлучно дни и ночи. Пусть поищет себе подружку. Или тебе жалко девочку? Или ты знаешь ценность её жизни? Или твоей собственной? Нет, Бретон ошибся, это не ты. Разве ты придумала свою жизнь? Придумывала когда-либо? Даже наркотик не выставит тебя из ряда вон. Ты не пыталась останавливать поезда? Я держу над тобой свечу: сейчас воск будет капать тебе на волосы, на губы, на шею. Огненная капелька опустится на левый сосок и соскользнёт, восковая дорожка прокатится по животу. Не дыши. Я налью расплавленного воска в лунку пупка и теперь будешь держать свечу ты. Не дотрагивайся до неё! Найди другое дело своим рукам. Почувствуешь, как обжигают тебя мои губы. Не бойся, что вспыхнут мои волосы, а хоть бы и так: моя голова ещё никогда не служила мне факелом. Я поведу тебя в снегопад. Не верь прогнозам в погоде: снегопад возможен в любое время года.

Та евреечка шепнула мне: со мной ты теряешь целую жизнь. Двусмысленно я выбрал смысл, дарующий мне свободу. Ах, моя бедная дочь, косушка-кликушка с оттопыренными ушами, твоя мать передаст тебе наследственное несчастье, и ты станешь богиней ручья или сада, стеречь ли хлеба ли, гроба – ведь ты человек, и бессмертья не надо – страшна неземная судьба. О, Господи, я люблю поганое человечество за его непослушание, за приверженность к разврату, за мелкую злобу, за ревность, за подлость: стоило труда выдумывать порядочность, корчить благородство, заниматься всепрощенчеством! Нет, уж позвольте за насилие платить насилием, позвольте мять и душить, и поганить вам совесть нечистыми страстями. К тому же тебе всякий раз придётся возвращаться к мужу. Она станет терпимее, научится обманываться и не запьёт горькую. А мы будем смотреть на рассыпанное и обожжённое небо в настоящем камине, красное, мерцающее. И возлежать на шубе из беличьих шкурок, слишком тяжёлой для твоих плеч. И тогда снова настанет зима, холод и ветхая дача из убежища превратится в лавину, и та проглотит нас не пьяных, не уколотых, не обкуренных, чистых бредом и яростью страсти.

Всё дело в вибрации! Ею переполнено мироздание. Видите, как вибрирует свеча. Он широким жестом позволил мне, наконец, оглядеть всю комнату. Все ниши и проёмы в стенах были завешены суровой холстиной под цвет тишины. Два чёрных динамика источали тишину совершенную, полную пузырчатых звуков. В глубине комнаты коптит палочка благовоний и благополучно-толстая морда индийской женщины выглядывает из-за свечи. О, вездесущие свечи, освящающие людской идиотизм. В комнате чувствовалось присутствие ещё кого-то, но того заслоняла морда кота. Сядьте на этот коврик, вот так, не напрягайтесь. Вот так. Не напрягаетесь? Раскройте ладони вибрации – мяу. Вы знаете о токах Кундалини? Сейчас они свёрнуты в спираль вот в этом месте, но я буду делать пассы руками и вы почувствуете прохладу, означающую свободный выход энергии Кундалини. Чувствуете? СЛУШАЙТЕ ГОЛОС ПРОРОЧИЦЫ. Визгливый, требовательный голос и поспешающий, взволнованный – переводчицы. Закройте глаза или просто снимите очки. Смотрите на лик пророчицы. Не обязательно видеть. Я снял очки. Кто-то следит за мной. Не кот. Кот занят своими пассами.

Ты поверила, что он сможет обуздать свои желания? Его корчит сама мысль о сладострастии измены, потому что «измена» - всего только слово, а сладострастие – реальность, данная нам в ощущениях. Ты же не ощущала, как жалобно ноет кожа на яичках, когда её пощипывает рука чужой женщины; ты так пощипывать не можешь, рука обязательно должна быть чужой. И зубы твои не так покусывают уздечку, и вообще, ты моя жена и этим всё сказано.

В вагоне под белым потолком тускло светят два лунных шара. Я с удовольствием уступил бы своё место пожилому монголу. Пьяная морда, где же я её видел, разверзла пасть, я не сразу понял, что это по-французски: «Ah! Blé du champ!» (бл...ща) и отшатнулась. Бухарик свалился на сиденье напротив и стал махать никелированной цепочкой нагло щерясь, потом намотал цепь на кулак и с разворота саданул по плану монреальского метро.

 Драки мне сейчас и не хватало. Я глубже уткнулся в Камю, читая французский текст сразу по-русски: В её сухом блеске мы пробродили остаток дня. Ветер, едва слышный в полдень, час от часу становился сильнее, будто был связан с ходом минутной стрелки, заполонил, заполнил весь пейзаж. Он вламывался сквозь щели в горах с востока, обегал горизонт, скачками преодолевал камни и солнце, он дул без передышки, обнажая руины, вертясь в каменных цирках и земляных насыпях, омывая груды рябых глыб, бывших в основании стен, оплясывая каждую колонну своим свистом, и одиноко выл на форуме, открытом небесам...

До Вандома ещё две остановки. Я чувствовал себя рангоутом, ветер сломил меня в самой середине, глаза мои горели, губы растрескались, кожа моя высохла так, что перестала быть моею. Её я расшифровывал, как письмена прошлого...

Меня более всего удивляет скудость наших мыслей о смерти!

Я вышел из поезда с колотящимся сердцем. Я шёл навстречу снегопаду. Спасения нет и Б-г жестокосерден. Уйди, котяра, если в морду не хочешь! – крикнул я по-русски, не вполне владея собою. Главное, не забыть бутылку и цахаловский тулуп жаль оставлять прохиндеям-хиромантам. Моя жизнь сложнее тысячи лепестков лотоса. Мой контакт с Б-гом установлен в 19.. году от рождества Христова.

 

***

Вот перевод текста одной талантливой девочки, которая называет себя Ася Трофи-что-то-там, если перевести буквально 

Trofiquelquechose. 

Мне текст понравился в целом, а концовку я просил переделать. Экспрессивный текст, можно было бы и французский вариант предложить, для более полного понимания, но нет места. Такая вот проблема у нас – нет места для всего, чего хочется.

Недавно замечаю, выходят из МакДональда две тётки, одна, вероятно, мама, другая – дочь. Мать уже скукожилась, ослепла, что-то на ней надето, без претензий. А дочь дородная такая, как три матери, объёма неимоверного. Посмотрел я на них и сказал себе: перспектив никаких, только маленькие радости. А у кого они есть, эти перспективы? Вот и приходится довольствоваться. Однако, к тексту.

Сволочной мороз протискивается сквозь сетки материй, сквозь куртку, как через марлю. Он дышит мною, втягивает меня в себя и выдыхает, словно алкогольные пары. Воздух сух,  суше сухого льда на хоккейном поле. Он сушит ноздри, сжимает лёгкие, растворяется в крови и вот уже жёсткие кристаллы красных и белых кровяных телец процарапывают изнутри вены и артерии. Холодные электрические разряды вызывают микроскопические замыкания в нейронных сетях.

Я жду автобус. Жду, вот сейчас появится, орущий огнями, резкий, хватающий, заглатывающий. Сколько раз уже так было : дверь рывком распахивается, кто-то хватает меня за ворот, бьёт под дых и тащит по ступенькам вверх.  Я кладу руку с карточкой на детектор лжи. Жёлтый – для студентиков.  Очки под капюшоном, водила не станет допытываться. Хватит с него перебитого носа.

Очки вталкивают меня в парилку. Вокруг гомон мужиков с шайками. Я стаскиваю очки на кончик носа, чтобы пусть мутно, но оглядеться. Жёлтые фары в тумане, удар по педали тормоза и меня выносит через лобовое стекло под несущиеся юзом колёса. Очердное ускорение и меня уносит в конец автобуса, там, где мотор пытается вывернуть сталь наизнанку.

Меня улавливает жесткое автобусное сиденье – спасена!

 « Good evening ! »

Стерев туман с очков, я вижу соседа – джамаиканец в годах. Его приплюснутый нос лоснится в неоновом свете, оскаленная улыбка в жирных губах фиолетово контрастирует с эбеновой кожей. Свирепый дикарь жадно принюхивается ко мне. Дрожь омерзения прохватывает меня изнутри. Наигрываю безразличие.

« Where are you off to ? Work ? School ? Gym ? »

Весь джентльменский набор. А ещё:  Кирхе, Киндер, Кляйде, К-К-К, Ку-Клукс-Клан

Фраза такая невинная, полная надежд на контакт. Но я знаю, он хочет вкусить от моей неоднозначности, хочеть поглотить мою душу, будет смаковать любой эпизод моей жизни. Я вижу в его глазах голод и желание. Я хватаю кем-то оставленную газету и отгораживаюсь ею, как щитом. Я слышу теперь только его джамаиканское дыхание, а его жадных глаз и блестящих зубов не вижу. Мои занемевшие ноги вбирают в себя автобусное тепло и покалывают. Я снимаю очки, рука не сгибается, мне надо протереть стёкла, не отрывая взгляда от газеты. Буквы пляшут дьявольскую польку на ухабах дороги, выстраиваются в пирамиды престранных форм. Мозг тут же размяк от вонючего автобусного тепла и уже вяло составляет слова из невозможных графем. Я возвращаю очки на место и буквы, которые теперь различаю, это кричащее название романа; дама напротив проводит пальцем по розовому языку и переворачивает страницу. Она тонет в этом романе, её щёки пылают, она сжимает ляжки. Эротический бест-селлер, находка месяца. От неё исходят сексуальные флюиды и смешиваются с автобусной вонью. Она облизывает палец прежде чем перевернуть страницу. Её щёки горят, она расстёгивает молнию на куртке. Глаза всё так же утоплены в странице книги. Я вижу блестящую от пота ключицу, я вижу, как кровь бурлит в её жилах. Я могу слышать в ней эхо этих книжных страстей. Я могу дотронуться до этого тумана цвета плоти и плоть его нежна, как кофточка из кашмира. Туман плывёт, наплывает, подобный обещанию, всё будет напряжённей и сладостней, чем только можно себе представить. Джамаиканец слева от меня дрожит и его ноздри обращены к даме. Он вдыхает по чуть-чуть розовый туманец и я понимаю, по его взгляду, что теперь уже мне не трудно будет улизнуть от него. В животе бурчит, брюхо выдаёт меня. Джамаиканец вновь оборачивается ко мне. Я шарю в сумке своими ещё красными, ледяными пальцами в поисках съестного. Пальцы нащупывают пластиковый магазинный кулёк с остатками моего ленча.

« What you got there ? Is there enough for me ? »  

С каждым его вдохом я всё меньше узнаю себя. Он вдыхает мою энергию, моё «я », голова моя идёт кругом. Я цепляюсь отуманенным взглядом за кулёк, белый, пластиковый, там просвечивает оранжевым апельсин, его поры исполнены соком, у него восхитительный жесткий зелёный хвостик, его очертания округлы, они маняще совершенны. Моя жадность вопиет в моём мозгу: «Это мой апельсин! Я не дам его никому!» Моё брюхо рокочет утвердительно, мои слюнные железы приходят в действие, чтобы подготовить глотку к принятию плода. В кульке, не вынимая апельсина, я вонзаю ногти в апельсиновую кожу и тотчас из-под ногтей брызжет сок, его относит назад, в угол автобуса; я провожаю взглядом полёт брызг, этих капель оранжевой крови. Они упадают в ноги молодому человеку, сидящему позади меня справа. Каскетка на глазах, капюшон поверх каскетки, белые проводки из ушей свидетельствуют, что ритмическое покачивание головой вызвано музыкой, которая звучит у него в ушах. Его правый указательный палец вложен в правую ноздрю.  Он извивается в ноздре в поисках неведомого. На его лице, ещё почти детском, созвездия прыщей, уже выдавленных и ещё нет. Эти созвездия напрявляют его пытливый палец через озёра и леса его носовых пазух на поиски подсохших кусочков слизи, которые, похоже, обладают многими нутритивными качествами. Музыка звучит гимном, сопровождающим палец в его полном опасностей движении. Используя его голову, как метроном, я вхожу в ритм. Мы совершаем те же движения. Я – очищая апельсин, он – ковыряясь в носу. Два действия по очищению, оба требующие терпения и минимальной ловкости. Я впиваюсь в дольку апельсина и вижу, как молодой человек вынул палец из носа и этой рукой ухватился за поручень, готовясь выйти из автобуса. Я запихиваю остаток апельсина в рот и

КОНЕЦ A :

За моим газетным щитом я думаю, что избегну джамаиканца-вампира. Я оглаживаю тело, убеждаясь в его целостности. Но нет, джамаиканец своими пассами вытянул-таки мою душу. Теперь всё потеряно. Я закрываю глаза и вдыхаю в последний раз розовый туманец, исходящий от дамы напротив, эту последнюю дозу эмоций, человеческих чувствований. Глубоко вдохнув, я позволяю джамаиканцу преобразить меня. Он принимается за дело с жадным ожесточением. Я не открываю глаз, а он ваяет из меня мраморную статую, подобную тем, другим, наполняющим этот чёртов автобус.

 КОНЕЦ B :

Я улыбаюсь своему отражению, мои зубы отполированы и блестят на фоне моей смуглой кожи, а мои ноздри принюхиваются к духоте. Глубоко вдохнув, я вхожу в розовый туманец и кончиками пальцев нащупываю ключицу дамы напротив. Она вынимает провода из ушей, снимает каскетку и вытаскивает мой палец из своей ноздри. Она показывает мне свои сокровища. Её туман покрывает нас, растворяет нас, мы исчезаем. Визг тормозов, гудок клаксона и наши жизни летят, подобно брызгам оранжевой крови, следствие разорванной кожи от напряжения улыбки. Усы впитывают эти капли, а губы формируют слова: « Good evening » в зелёном свете лампочек, удостоверивающих водителя в том, что наш билет ещё годен.