Мизантроп - 22

№ 22

Сюжет,

набросок сюжета. Я бы назвал его Рецедив. И речь в рассказе пошла бы о чудаке, который безумно любил шахматы. Помните Защиту Лужина? Вот примерно в духе Набокова. Достаточно подробно, как он научился играть, как посвятил игре всего себя, но что-то случилось, может быть, он влюбился, а его возлюбленная очень не любила его игру. Это самое простое, что могло случиться. Либо он сам решил «завязать», потому что игра мешала жить, он не мог работать, не мог сосредоточиться ни на чём, кроме движения чёрных и белых фигур. Так или иначе, он выбросил все шахматные доски, которые были в доме, все книги по шахматам, шахматные часы, короче, всё, что могло хоть как-то напомнить ему об игре.

И ему удалось. Он женился. У него получилось продвинуться по службе. Его стали приглашать в «приличные» дома. Он делал по утрам гимнастику, а вечером совершал пешие прогулки. В дорогом костюме, в галстуке и при шляпе.

Но вот однажды он был в кафе, стоял мягкий сентябрь. Он заказал чашечку кофе и пирожное. Он слушал приятную музыку, ему нравился джаз. На душе было  спокойно, хотя и пустовато. Он ощущал какое-то смутное беспокойство, но гнал прочь это глупое чувство. Ведь всё наладилось, всё прекрасно!

Он пошёл в туалет и, когда проходил мимо столика у окна, увидел тень от решётки штакетника, солонка и перечница стояли, как два одиноких короля, а металлическая коробка с салфетками напомнила ему шахматные часы. Его время было на исходе.

Дальше можно не продолжать. Будет скучно.

А то ещё рассказывают всякое. Знаете,  

кухонные разговоры.

Мы заговорили о мемуарах, о том, как надо писать автобиографии. Не то, что с тобой произошло в такой-то год и такой-то день, нет, а подробности, детали, мелочи и пустяки – они-то и придают твоему тексту колорит; изюминку надо искать. Вот, пример...

Когда мы были в эвакуации, в Иссык-Куле, там был один старик, тоже всё в валенках ходил. А тут оттепель, всё потекло. Так мы видели, как он лужи переходил. Подтягивал валенки к коленкам повыше, а подошв нет – там босые ноги.

А тут ещё родственники подъехали, проблемы всякие обсуждаются, политику приплетают. Вот слышу:

- Никак до украинского посольства в Оттаве не дозвониться.

- Это потому, что они боятся...

- Чего им бояться?

- Так же, как не дозвониться до них и в Тель-Авиве...

- Ладно, там и до собеса не дозвониться.

А то другой трудный разговор:

- Сытый голодного не разумеет...

- Да какие они сытые? Они хребет от рыбы купят, говорят, такую ушицу сварили – закачаешься. Я им посылаю по пятьсот долларов ежемесячно, а они их складывают в кубышку, вот, приедут через год, привезут мне шесть тысяч, то-то я обрадуюсь!

Из газеты Отечество за 1879 год...

Хочешь- не хочешь, а надо держать слово. Я обещал, что в другой раз народ узнает, какой фельетон господин Богран поместил в первом номере своего Отечества. Мне казалось, что фельетон должен был быть злободневным, на местном материале, острым, злым, таким, чтобы читающая публика захотела обязательно купить второй и третий и сотый номер этой газеты, тем более, что этому произведению отведена была целая страница, почти четвёртая часть всей газеты.

И вот я читаю... и что же? Дело происходит во Франции и, хотя фельетон назван Штаны жандарма, речь в нём идёт о споре двух заядлых охотников о собачьих достоинствах. Один говорил, что толку в собаках никакого, а другой уверял, что хорошо выдрессированная собака – это клад! Первый на все доводы, на все примеры безукоризненной собачьей службы, говорил, мол, случайность, чем приводил второго в бешенство. Но были они друзья не разлей вода и потому до драки не дошло. Тот, что хвалил собак, предложил пари: вот мой пёс Фаро, я сам его вышколил, сейчас я его отправлю искать дичь и, пока его с нами не будет, я вот под этот камень положу пятифранковую монету. Нам до деревни её три версты, а там, в харчевне, я скажу Фаро, чтоб он мне эту монету принёс. Как думаешь, это тоже будет случайность?

- Нет, это случайностью не назовёшь.

Сказано – сделано.  В харчевне хозяин показал  псу монету и приказал: ищи! Тот взял след и скрылся из виду. Нашёл место. Правда, камень оказался великоват, собака не могла его отворотить, стала подкоп делать, а тут жандармы верхом на лошади. Собака к ним, показывает на камень, помогите отвалить. Те сообразили, под камнем нашли монету и решили, что это по делу убитого мясника, а, значит, собака эта тоже вещественное доказательство. Монету старший из жандармов сунул в карман штанов, собака увязалась за ними, а направлялись они, увы, не в ту же деревню, где ждали собаку наши спорщики.

Уже ночь была, когда жандармы поужинали и решили спать. Тот, что прикарманил монету, взял Фаро в свою спальню. Стал раздеваться, снял штаны и бросил их небрежно на стул. Тут пёс схватил их и был таков. Приволок штаны хозяину в харчевню, ясно, в каком они были виде. Но монета была по прежнему в кармане. Штаны жандармские! О, Боже! Хозяин в ужасе. Пёс не понял, что от него требовали, он подумал, что хозяину просто нужна монета. Он искал того, у кого она была. Нашёл жандарма, загрыз его, стащил с него штаны и приволок их в харчевню.  Такое могло прийти только в очень пьяную голову. Но порешили наутро идти с повинной. Пошли, на пол-пути, как раз возле того камня встретили взвод жандармов, которые отправились на поиски штанов их бригадира (звание такое).

- Так это вы убили мясника!

Тут всё выяснилось, Фаро, пёс, оказался на высоте. За штаны пришлось расплатиться, но скрасили всё выпивкой, как бывает в сельской местности. А вот последние пару строк, пожалуй, переведу, отчего ж нет?

- Плевать на штаны, а вот пёс у вас действительно что надо!

- А! Что я тебе говорил!

- А что? Всё это я и называю чистейшей случайностью!

В этом месте надо хотя бы усмехнуться, а то вся история – псу под хвост.

 

Felix Khouchinskij

LA VIE PRIVEE DE M. SALVADOR DALI

(surpoème)

traduction du russe par

S. Tchougounnikov

7. La girafe de Dali.

J’ai trop vécu.

Car les années m’allongeront le cou.

Car je me couvrirai avec des tâches ‘une peau de girafe,

Et il se peut que ma galla ne parvienne pas

Me fabriquer un cercueil –

Pour cacher les cornettes* des métaphores.

                        *(petites cornes)

Je m’ennuie.

Car les feuilles d’en haut sont mangées.

Pour ne pas baisser ma tête je me tiens

Aux genoux.

Il y a de quoi réfléchir.

Et je mâche solidement les pensées au lieu des feuilles.

Je suis envahi de tristesse.

Dans des pampas de ma galléries

L’image d’un songe impossible est violé.

Il est maintenant contaminé par la gonorhée.

Je suis une girafe sans ma femelle, sans ma rynocerocienne.

Je souffre.

J’aimerais me jeter par la fenêtre.

Mais mon cou est impensablement long et insolemment

Ma langue lèche le goudron collant, et sur mes cornes

Mûrit le luxe mort du désespoir.

Je brûle.

La flamme descend sur ma crinière.

Je me suis enflammé du soleil ! J’incendierai l’univers !

Tout cet immense petit univers qui s’insère dans la cadre.

Tout mon univers !

Je ne l’aime pas.

7 ЖИРАФ ДАЛИ

Я зажился.

Ведь годы мне вытянут шею.

Ведь покроюсь я пятнами шкуры жирафа,

И, возможно, что гала моя не сумеет

Изготовить мне гроб –

Спрятать рожки метафор.

Я скучаю.

Ведь съедены верхние листья.

Чтобы голову мне не склонять – на коленях

Я стою.

Есть о чём поразмыслить.

И жую вместо листьев я мысли степенно.

Я тоскую.

В пампасах моей галереи

Изнасилован образ мечты невозможной

И теперь она заражена гонореей.

Я жираф без жирафихи, без носорожей.

Я страдаю.

Мне б выброситься из окошка.

Но я шеей немыслимо длинен и броско

Мой язык лижет липкий асфальт, а на рожках

Созревает отчаянья мёртвая роскошь.

Я сгораю.

По гривке спускается пламя.

Я от солнца зажёгся! Я мир подпалю!

Весь огромный мирок, уместившийся в раме.

Весь мой мир!

Я его не люблю.

Майский

Тайная жизнь г-на Дали

Второй круг

Пробуждение. Разговор с Л. на границе между сном и реальностью

Сумерки, катятся сумерки

Из-под сложенных устрично век,

Фиолетовых бабочек кружеве

Что-то кружится, теплится. Свет

Словно скатерть расстелен над окнами,

Словно саван на раме креста.

Всё остыло, любовью голодное

И холодное, как чистота.

Этот день, его клавишность муторна.

Белый блеск. Чёрный тлен. Нагота...

Но загадочно-перламутрово

Прозвучавшее слово Христа

- Воды сумеречны в облацеях

Я себя зажигаю в свечу

И реликтовая панацея

Над толпой нависает... Лечу...

Он упал и рассыпался. Это

Хуже памяти кормит меня.

Мой зрачок от излишнего света

Расширяется, плавясь, горя!

Вольфганг Борхерт

Тоненькая книжечка Вольфганга Борхерта привлекла меня иллюстрациями. Я помню и сейчас их чёрные тени ни обороте с текстом. Дешёвая бумага, коленкор переплёта, чёрные силуэты и чёрные тени – всё что осталось от поэта двадцати шести лет. Он родился в 1921, пережил войну и умер в 1947 пацифистом, хотя дважды его отправляли на восточный фронт и он вынужден был стрелять «в заданном направлении». Как знать, может, случайно и убил кого-нибудь... или убил, защищаясь... такой парадокс военной жизни.

Мне нравились его стихи, они были просты, ритмичны и понятны. А его пьесу Там на улице перед дверью, я перевёл, слегка переделал и предложил нашему (ставропольскому драматическому ордена знак почёта) театру к постановке. Мне казалось, что это возможно, что материал актуальный, горячий, нужный. О, наивность юных мечт!

Текст пьесы, я так думаю, утрачен. Возможно, завлит театра, прелестная хромоножка, в которую я был тайно влюблён, и сохранила рукопись, а только где она теперь? Бог весть...

Но помню, что вместо солдата, вернувшегося с фронта, больного, израненного, ненужного, у меня возвращался подобный мне хиппи, человек без определённых занятий, психически неуравновенный, чуждый обществу.  Мне казалось, что война продолжается, что война – это когда совершаются вынужденные действия, а ты не в силах им противостоять, ничего не можешь изменить, и это ранит, а может и убить.

Борхерт умер в двадцать шесть лет, познав боль, болезнь, клевету, тюрьму, но и  радость творчества, актёрства.

Вот его Вечерняя песня, можно было бы присовокупить немецкий текст, но я думаю, что любителей поковыряться в переводе среди нашей публики не достаточно, чтобы занимать такое драгоценное место даже подстрочником.

 Куда, скажи, куда

Уходит солнце вон?

Усни, мой сын, увидишь сон,

Оно ушло за горизонт,

Темнеет небосклон.

Скажи мне, отчего

Так тихо за окном?

Усни, мой сын, увидишь сон,

Уснул наш город, утомлённый

долгим-долгим днём.

Зачем, скажи, зачем

Зажглись там фонари?

Усни, мой сын, увидишь сон,

Фонарь, как маленькое солнце

                путникам горит.

Скажи мне, ах, скажи,

Всю ночь они идут?

Усни, мой сын, увидишь сон,

Так с давних повелось времён,

Всю ночь они идут.

Куда, скажи, куда?

Куда идут они?

Усни, мой сын, увидишь сон,

Они идут за горизонт...

Ах, мама, кто они?