Мизантроп - 16

№ 16

 

 

Евангелие от Второго

И для нас, усталых жить в простом мире и простой жизнью, придёт осеннее отрешение деревьев. И тогда, гуляя в парке, голом, как женщина, или в горях сквозных, светящихся, как витрины, встретим мы прохожего, подобного нам, и скажем себе с улыбкой: «Вот идёт гений. Ну и что?» и неизбывнее осени будет ирония наша.

Не видать нам моря, грязно-зелёного и черно-голубого пристанища нашего духа, ни дионисийских чёрных дельфинов, рыб теплого мрамора. Ибо если и увидим мы море, то не будет оно морем духа нашего, возомнившего о печали. То не будет море первого винограда и светлой античности нашей. Ибо будем входить в него без надежды на выйти. Ибо глядеть будем в горизонт его, перпендикуляный нам и подобный очкам, разделяющим лицо. Ибо камни под ногами нашими не будут гладкими довольно для движения осьминогов, чьи взгляды – в молочности ночных абажуров незажжённых.

                Море души нашей, зачем искушаешь ангельской белизной соли?

                Шуршанием крепкого пространства, подобного холстине?

                Море покоя нашего, где ты?

И будет весна на Кавказе – как память по Альпам. И грязи дождавшись, благословим мы грязь, боготворимую у магазинов винных. Развратник седой в красном с девственницей белокурой, чьё крепкое тело – из матово-розовой пластмассы. Безостановочен полёт слияния их. Государств весеннее прелюбодеяние, сладострастие власть имущих. Те же рубины в оправе медной и бутылочное стекло в золотой оправе. И если б достало мудрости нам писать откровение, то надсмеялись бы над собой и пустотой нашей за очарование и гордость нашу. И гордость наша была бы нам смешнее всего. И нет пределов пустоте и гордости нашей, и потому смешны откровения наши. И даже в весне видим мы осень.

Отчуждение на плахе

Настоящие записки мизантропа

Теперь много говорится от отчуждении.

Отчуждение всех от вся. Понимаете, у нас отчуждение!

Что до них, они давно и безвозвратно отчудились. Абсурд, но забавно. Главное – чуем итог. Задницей. Итого быть не может.

Это не космический пессимизм. Всякий пессимизм идиотичен, как, впрочем, и оптимизм.

Наше отношение к культуре. Вопрос пресловутой веры. Даже не пишется просто так, рот кривится на этом слове и плюнуть хочется.

Почему? Ведь мы нежны... ведь всё равность – статична и божественна. Ведь нам уже почти ничего н енадо. Насколько мы живы? Увы, меньше, чем нам хотелось бы. Но это, опять же, касается всех, это не просто личная трагедия.

Субъективная растерянность сожительствует с некоей объективной уверенностью, почти жмурной сытостью. То же состояние, что характерно, переживает общество. Всё это – классическая и естественно-научная история с водой, которая сверху кипит, а внизу царствует великолепный холод, на дне даже может быть лёд – почему нет?

Коль скоро века существования объективной науки не смогли удовлетворить душу человеческую – ещё одно слово, веселящее плеваться – что нам в науке и пресловутом прогрессе?, что нам во всём? Теория малых истин и плавного продвижения – куда? – слишком ханжеска и лицемерна, чтобы не соответствовать человеческой натуре, но коль скоро и подобные теории неудовлетворительны, мы с лёгким сердцем отбросим и их!

Понимаете, в чём дело?...

Увы, мы понимаем...

Наше копошение в поисках хоть одной бесспорности (не от слова ли «порно»?) ни к чему не привело не только нас, но и многих вас. Подумать только, бесспорность нам тоже не нужна – что с ней делать? Бесспорность опять же чужда человеческой природе. Самое забавное, что прекрасная ясность, о коей взыскует мировая философия и классическая литература – вплоть до сюрреалистов – никому (абсолютно!) не нужна. То ли процессов нет вообще, есть их видимость? Не знаю – но какая разница! – ведь и это ничего не меняет.

Мы, любопытные перемещатели энергии и плагиаторы красивых слов, понимаем безысходность человеческой природы и утешаемся оной – что тоже не ново.

Жизнь – борьба с усталостью. Скоро грузчики устанут перемещать, а мельщики – молоть, а вкушающие – вкушать!

Наш маленький музей себя – тоже монумент усталости.

Наше ожидание и наше не-ожидание, самая нетерпеливость наша – всё разные формы усталости, по мере её накопления. Видите, какую своеобразную трансформацию веры претерпевает человечество?  

---

Тягостно даётся время пребывания в искусстве, не одушевлённом верой – эта царствие формы и ремесла, где нет священного и радости нет – культура – не ковчег завета – гораздо хуже. Браво, Мальро!

---

Но и над одушевлённым искусством мы смеёмся – веры нет.

Мы знаем больше – её никогда не было.

Не было мировых религий – была игра в них.

Сами мы есть лишь немного. Ура!

---

Даже вопрос собственного выживания не волнует нас особенно. Что вы хотите – инстинкты трепещутся, конечно, но ведь мы культурные люди – мы выше инстинктов. Потомство – наше и чужое – мы к нему безразличны. Делать из своих детей смысл существования – высший идиотизм – слава богу.

Отчуждение – обычное состояние человека.

Я не чувствую причастности и соборности, вопиянной Экзюпери.

Человеческая сущность? Более конкретно, биологически – пусть будет, но – скучно.

Потихоньку я начинаю понимать Бодлера.

Ровный эпикуризм с привкусом экзистенциализма – вот что остаётся нам, культурным людям (мерзкое слово, определяющее нас – удвоенный мазохизм его произнесения – смакование себя – осенний и целогодичный каннибализм)

Хотя жить, конечно, хорошо – пусть будет.

---

При всём при том – какое великолепное перераспределение энергии в махровом гуманистическом нежелании работать! И что-нибудь делать!

Примечание: Честное слово мы достойны бессмертия!

 

Felix Khouchinskij

LA VIE PRIVEE DE M. SALVADOR DALI

(surpoème)

traduction du russe par

S. Tchougounnikov

            1.

Personne ne sait les songes de Dali

Et pourtant il me semble  qu’à

Son réveil ne se souvenant pas de ses rêves

Il percevait tout en sorte que  séparer

Le passage magique de l’être

Au non-être, du réel au rêve, du rêve à la vision

Nul ne peut, de même que dans l’objet

Ses ombres sont enfermés, quand de toutes parts

Quand les lumières l’encercleront

En anneau et en sphère, et en pénétrant à travers

La facette du visible transparente comme votre peau

Tout en perturbant sa profondeur

Détruirons ce matériau de base

Du monde visible, qu’il est possible

Non seulement  de voir mais de percevoir,

(les yeux ne sont parfaits pour les songes,

Dali ne leur faisait jamais confiance),

Cohabiter avec lui, et à défaut de se réveiller,

Alors de boire la saloprie d’une petite assiette rose

De la coquille aurorale de l’oreille ou la transpercer

Des rayons de soleil, en prolongeant

Le songe céleste que boit la terre.

 

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ

Г-НА САЛЬВАДОРА  ДАЛИ

(СВЕРХПОЭМА)

 

 

1

Никто не знает снов Дали

И всё-таки, мне кажется, что он,

При пробуждении, не вспоминая сон,

Всё чувствовал таким, что разделить

Волшебный переход из бытия

В небытиё, из яви в сон, из сна в виденье,

Никто не сможет, как в предмете тени

Его заключены, когда со всех сторон,

Когда в кольцо и в сферу

Его возьмут огни и, проникая через

Прозрачную, насквозь, как наша кожа,

Грань видимого, глубь его тревожа,

Разрушат тот исходный матерьал

И видимого мира, что возможно

Не только углядеть, но осязать

(несовершенные для снов глаза –

Дали им никогда не доверял),

Ужиться с ним,  и, если не проснуться,

То выпить мерзость розового блюдца

Рассветной раковины уха иль пронзать

Его лучами солнца, для

Небесный сон, который пьёт Земля.