Мизантроп - 67

№ 67

Азиатская радость

(продолжение, начало №№ 41-44, обложка41-50 и №№ 51, 53-59, обложка51-60 №№60-66)

Нет, подбор пьес был недурён, но мрачен, и главные роли, которые из всей труппы только он и мог сыграть, сделали из него угрюмца и злого шутника, презирающего людей и жизнь, раз она такая сволочная. Заведя себя до предела, как пружину будильника, он весь спектакль исходил звоном, а после, трясясь в ночной электричке, не мог успокоиться, вспоминал тот и другой эпизод, думал, как усилить его звучание, взять другой ритм? перенести ударение? развернуть строку? И мозг, наплевав на усталость тела, раскручивал, распрямлял спираль, которую перед спектаклем сам же затягивал, сводил в тугой, взрывной мускул. Ночью, не умея заснуть, покорялся этому самодуру и сидел чуть ли не до рассвета, записывая, возвращаясь к написанному, чёркая, играл и играл заново ту же роль. Так роль становится стихами, её гарпун саднил мозг, стихи шли дальше возможностей сцены и это вдохновляло и обескураживало одновременно:

...И шут, кидаясь глиной: «В сем вам гнить!» -

На край стола надавливал всем весом

И, стол перевернув, кидался прочь

И то топтал, гниенье в чём пророчил.

И близился закат, а с ним и ночь,

Которую никто бы не отсрочил,

Имея столько факелов в кустах

И столько выпив скабрезного зелья...

Излюбленная тема: «Эскориал» Гельдерода и другие мрачные средневеково-шутовские пьесы этого автора – квинтэссенция придворного театра, театра интриг, безумия и злодейств от безумия, жестокие пьесы власти, алчные пьесы страсти, хихиканье над божественной природой человека, науськивание на него всех звериных инстинктов, всей мерзости потаённых мыслей, ещё честнее перед собой, ещё жесточе для остальных.

... как за собою, я за ней следил...

... а я, коварный пёс, следил за вами!...

Мы и всё наше творчество живы исходным материалом, опытом, памятью, детскими драками, понятиями «моё» и «чужое», соблазнами творчества, какими бы они ни были.

Миша Фрумкин жил один в одной комнате, прокуренной им там, что соседи то и дело жаловались на беспричинную головную боль, и ветеринар признал у их собаки никотиновое отравление – табачный дым просачивался сквозь штукатурку и кирпичи стен, смолистые вещества, как в мундштуке, скапливались зловонной жижей в порах извёстки, окна и те задыхались и стекло мутнело. Коротконогая соседская псина однажды лизнула плинтус, маленькие маслянистые капельки, и, затосковав, вползла в ящик комода, упершись головой в заднюю стенку и царапая тупыми когтями испод верхнего ящика, задвинулась, захоронилась в нафталиновом сумраке и лежала без звука неделю и другую, уже засмердев. Принюхавшиеся к табаку соседи не сразу распознали посторонний запах. Так в аду бедные грешники не реагируют на аммиачные пары собственных испражнений, а мучаются исключительно сернистыми, тухлыми запахами. Шучу, разумеется, но мне, некурящему, приходилось идти на жертвы ради разговора с ним.

Теперь, получая заказные письма, пахнущие приторно-памятно, я ничуть не жалею о десятке табачных инъекций. От него – пожалуйста, но, вспомнить смешно (так ли смешно?), я  ушёл от «Комедиантов» за то, что они прокурили свой театр; именно это было основной причиной моего ухода. А почему ушёл от Собчака Фрумкин? Как прежде ушёл из остомуховского «Синтеза»? И, наконец, почему от него ушла жена и, не став женой, ушла Е.П.?

Да, я могу ответить на эти вопросы. И отвечу. В своё время.

(продолжение следует)

Музы

На этот раз –

Урания

(небесная), вдохновляет астрономов. В её ведении небесный свод, у неё в руках циркуль

Она живёт в дальней комнате дома, из которой есть отдельный выход в сад, там – тропинка, ведущая к калитке, за ней – холмы, на третьем по счёту, самом высоком – хижина, в ней – Птолемей.

Урания самая скромная, младшая из сестёр. Она хранит в тайне свои свидания. Поэтому они видятся только ночью и только в звёздные, безлунные ночи.

Они никогда не зажигают огня и Птолемей знает Уранию только по голосу. Иногда ему кажется, что голос Урании звучит в музыке звёзд, где среди неподвижных, есть несколько перемещающихся. Но эти перемещения заметны только самому терпеливому, поэтому Птолемей не хочет увидеть Уранию при свете солнца. Он знает, что не сможет оставаться столь же терпеливым, если увидит её, потому что уже преисполнен любовью к ней.

Он помнит их первое свидание, случайное, которое вспоминается ему, будто во сне.

За видимым скрывается ничто,

За звёздами – ничто – мрак мирозданья.

След по росе, через ручей мосток,

На холм, с холма, ещё...

                                    Куда спешишь, Урания?

То разговор с собой, то просто разговор,

Мир шелеста травы, мокры её сандалии.

Туман течёт похожий на ликёр,

Такой же сладкий, липкий, как мечтанья.

- Мне сёстры говорят, что я могу

Влиять на звёзды, зажигая новые...

Признаться, я пред сёстрами в долгу,

Как серебро в долгу пред оловом.

Как мёд в долгу перед вином. Долги

Мы складываем в сумы перемётные,

Не доверяя их нести другим,

Всё тащим сами, согнутые, потные.

И всем – предел, за всяким – передел,

Туман рассеется, заря погасит лимбы.

А он на звёзды только и глядел,

И всё мечтал на них взглянуть с Олимпа.

Мечтания уважу, помогу

Подняться выше, ближе к хладным звёздам.

Я, кажется, и перед ним в долгу,

Как сытому в долгу быть пред голодным.

Мечтаниями жить – его удел,

Мне жаль его, но только, сожалея,

Мы держим друга милого в узде,

Как держит при себе нас матерь Гея.

Как мне хотелось бы ему раскрыть

Все тайны всех небесных сфер, являя

Ему лишь, грустному, небесные дары,

Из тех, что дарит девушка младая.

Но я стыжусь, и странно мне решать,

Что делать дальше мне, бессмертной?

Смотреть, как будет стариться душа

И таять в воздухе всечасно, незаметно.

Я сделаю! Его я на Олимп

Взведу. Он будет наравне с бессмертными

Вкушать амбросию и принимать хвалы...

Спешит Урания тропою неприметною.

***

А вот и ещё один вариант стихотворения на тему муз. Мы были рады опубликовать опус господина Майского. Столь же радостно мы публикуем стихотворение госпожи Эрман. Восторг! Вот, что она мне прислала:

Талия

Наденем маски, господа
Сыграемте комедию
Призвать на помощь Талию
Поможет Википедия
О, Талия, о! Талия
Ты, словно снег растаявший,
Волны прибой в Анталии.
Ты в помощь всем Пирующим
И Птицы улетающей
Ты точно пера краешек

Приди ж ко мне, девица
Возьму тебя за Талию
И улетим с тобою
Мы к солнечной Италии,
В Венецию направимся,
На карнавал завалимся,
И завистью подавятся
Амипсий и Аристофан

PS   414 г до н.э.
1 место – «Птицы», комедия Аристофан
2 место – «Пирующие» Амипсия
Лена Эрман

Записки усталого человека

Письмо от Второго

Здравствуйте, дорогой Месьё!

Европейская традиция изображения Меланхолии в строгих дюреровских линиях сухощавой пост-готической графики прекрасно реализовалась в моём случае серой сутолокой уральских дождей и погодой, леденящей уши. Я живу отдельно от своей обжигаемой внешним кожи. Передвижение тела интеллигента суть отдельный сюжет; в нём нечно мягкое, пружинное, но слегка проржавленное.

В клетке, в унылой и ленинградской какой-то моей комнате вместе со мной пребывает попугай – он истончился, молочное борется в нём с лазурью, он исклевал уже твёрдую пустоту зеркала – я понял, что птица умирает. Но мы умираем не хуже, скорее, лучше её. Хорошесть в данном случае означает лишь степень осознания; птице, естественно, скучно. Даже сексуального партнёра у неё нет. У неё нет Сартра на французском и Канта в переводе. Даже задрипанного Ленинграда или Кавказа для неё не существует. Вывод – птице хуже? Не знаю.

Периодические и спонтанно-моментальные ОСОЗНАНИЯ /озарения/ эстетизма нашего существования. Эстетизм искусственен. Но разве контекстуальное существование этого молочно-лазурного декадентского попугайчика естественно?

----------

ощущение неогороженного пространства

которое постоянно сопровождает нас

это – цельные квадратные плоскости

цветные  иногда солнечные

обычно унылые вписанные в дождь

большие и грязные города

ТОСКА НЕОГОРОЖЕННЫХ ПРОСТРАНСТВ

В КОНЦЕ КОНЦОВ ЭТО ГЛУБОКО

головокружение хватание за незримые поручни

спускание в озеро ПРОВАЛ

в корзинах из-под тухлой рыбы.

Наше движение по Кавказу – вот колониальный белофуражечный сюжет с кахетинским (красным и чёрным) и золотыми вкраплениями эполет, малиновыми и жёлтыми черкессками, алыми кантами, белоснежными хребтами и бинтами на стройных девических лошадиный ногах.

Это письмо было написано Вторым господину Майскому в 1989 году и передано мне господином Майским в мой архив Второго на сохранение 07 августа 2016 года. Оно было написано почти тридцать лет тому назад, точнее, напечатано на машинке югославского производства, которую Второй унаследовал от меня, когда я уехал на ПМЖ в Израиль. Мне хочется верить, что это письмо станет составной частью давно задуманного романа, в котором воздушно-интеллигентское будет сочетаться с грубо материальным. Господин Майский изъявил желание участвовать в написании этого опуса и добавил в мою копилку несколько своих давних стихов, означив их, как «ранняя хрень». Его вирши будут опубликованы в ближайших номерах Мизантропа.

 

 

Из маленькой голубой книги Феликса

(имеется в виду Феликс Леклерк, знаменитый квебекский поэт, бард, ну, и бродяга, по совместительству)

Книжечка открывается таким предисловием:

НОВАЯ ЗАПИСНАЯ КНИЖКА ТОГО ЖЕ БРОДЯЖКИ

Всего же их было три, таких записных книжек (1961, 1978, 1988). И похоже, что это именно записные книжки. Короткие фразы, почти афоризмы, короткие тексты, замечания, примечания, всякое такое. Оформлено крошечными рисуночками лис и прочего зверья, цветов и элементами орнамента.

В самом же предисловии говорится следующее:

В этом саду есть крапива,

зреющие фрукты

и другие, гниющие,

маленькие озерца, которые зимой становятся катками,

птицы, пожиратели вишен,

несколько руин с французскими словами,

гравированными в камне, которые постепенно стираются,

лис, сторож курятника,

отъезжающие школьные автобусы

и монашки, возвращающиеся со своими чемоданами,

охотники, с лосиными рогами на крышах машин,

много равнин,

столько же гор,

в три раза больше воды, чем земли,

совы,

выборы,

острова,

начальники, вынужденные узнать,

что их служащие тоже имеют право на счастье,

и деревянные избы,

и люди, которые выходят всё чаще и чаще,

и скрипки в воздухах,

цветные календари с видами Квебека,

автотрассы,

истории обретённого рая,

зайцы.

Терзания некого Иоанна-Крестителя,

керосиновая лампа в руке, в поисках страны.

Обо всём этом говорится в этой книге

страны  огромной

гармоничной

которую можно пересечь

на самолёте,

на корабле,

на каное,

на велосипеде,

а можно и просто пешком

с собакой, пока молод,

с бубенчиком в кармане вместо музыки,

а можно – единым духом, когда состаришься,

с палочкой или трубкой,

когда в голове – старинный псалом...

в путь, бродяги!

Что ж, последуем и мы за бессмертным Феликсом квебекского народа...

До встречи в следующем номере.

Конкурс-викторина «Угадай Автора»

Вот это да! Вот это подарок! Сразу несколько человек правильно сказали, кто автор и какое произведение я назвал обиняками. Большое спасибо за участие, но первым угадал Борис Неплох, редактор газеты, кому я послал текст нашего конкурса-викторины. Конечно, он находится в привилегированном положении, у него есть больше времени, чтобы угадать произведение. Но, к чести его надо сказать, его ответ пришёл практически сразу – через каких-нибудь сорок минут. Более того, он лукаво сказал, что жил недалеко от проспекта КИМа. Разумеется название проспекта не имеет ничего общего с Кимом, героем романа Киплинга, но шутку я оценил.

Видя такой успех нашего начинания, мы, конечно, продолжим.

В еврейских семьях принято называть ребёнка именем деда, если тот уже умер. Так и случилось с нашим автором. Более того, он был нашим соотечественником. О его произведении, вернее, о цикле произведений, но первый том, безусловно, был самым удачным и сделал имя автору, которому в то время было всего 21. Довольно об авторе.

О романе. Главный герой использует математические методы, чтобы предсказывать будущее. Предвидя скорое угасание человечества, он хочет спасти накопленные знания и попытаться основать новую цивилизацию, в которой главенствующую роль будут играть искусства, наука и технологии.  Всё это, чтобы пережить период варварства, который продлится по прогнозам героя около тридцати тысяч лет (размашисто, правда?). Но даже он не в силах предугадать мутации интеллекта, которые разрушат всё, что так дорого его сердцу.

Проблемы, затронутые в романе, и вопросы, на которые не может ответить главный герой, наводят на мысль, что наука, возможно, станет новой религией человечества.

Для любителей научной фантастики – это едва ли самый простой вопрос. А всем прочим было бы не без интереса прочитать этот выдающийся роман, в котором автор начал объединять в единое целое всё, что было им написано прежде.

Как обычно, присылайте ваши ответы на:

felixmisanthrope@gmail.com