Записки усталого человека
Ещё о Вассилии – встреча под Хеллоувин
Каждый год
повторяется одна и та же история. Вассилий воскресает из небытия. Его живучесть
поразительна. Представьте только, впервые я упомянул о нём ещё в 1997 году.
Тогда же была сожжена рукопись (что доказывает их горючесть!), в которой
фигурировал Карлуша Бронский – прототип Вассилия. В самом первом номере
Мизантропа были опубликованы наброски Гиси Шмаева. Так вот он может подтвердить
живучесть Вассилия. Даже на его памяти Вассилий воскресал не единожды. У меня
на видном месте висит Гисина грандиозная картина, посвящённая Пречистой Плевре. За неё в своё
время сватали Вассилия. Были и другие претендентки на её руку, да только где
они? А ПП, пожалуйста, фигурирует и
являет собой усекающую доблесть. Гися ещё не раз изображал Вассилия, его
гуттаперчивость, его философичность по отношению к себе, его недюжинную
хребтину.
Чего только не
случалось с Вассилием. В этом году он почувствовал крайнюю степень
беременности. По его расчётам дитя выпростается ближе к концу декабря, в период убывающей Луны. Но сколько мук,
какое мучительное ожидание выпало на долю Вассилия. Совсем не просто было ему
зачать в загробном мире. О, это отдельная история, исполненная высокого
трагизма. Я должен поделиться ею, непременно!
Загробный мир
изучен слабо, прямо скажем, он практически закрыт от нашего взора всякими
несусветицами. Вассилий лично сказал мне, что загробный мир всецело зависит от
нашего духовного опыта. Загробный мир дебила – унылая пустыня, в нём нет ничего
вдохновенного. Чем дольше дебил смотрит на свою пустыню, тем унылей она ему
представляется. И в этом порочном круге он замкнут навеки.
Вассилий
поделился своим загробным миром. О, в его мире – сверкающее Средиземноморье! Он
трапезничает с друзьями, любуясь заходом солнца. На маленьком изящном столике –
виноград, сыр, простенькое вино, да и почему бы ему быть сложненьким? С ним
вместе его друзья, его воздыхательницы. Одна из них сидит на песке у его ног.
Ей хочется коснуться его колена. Она пламенеет вожделением, но не решается
исполнить своё желание. Вассилий даже в загробном мире обречён на
эксентричность. Он помадит волосы и завивает усы. Он общается смехом, а то и
хохотом. Этим хохотом он отпугивает слишком прилипчивых воздыхательниц.
Однажды осознав,
что загробный мир зависит от его духовного опыта, Вассилий решил обрести его
поболее (чем вызваны его ежегодные появления среди нас, ещё живущих). Но ещё он
научился прикипать душой к другим душам, проникаясь их духовным опытом и тем
самым обогащая свой загробный пейзаж. Уже высятся на горизонте круглые башни
неведомых Вассилию доселе чьих-то причудливых фантазий. И сам горизонт
искривляется, скручивается в спираль, уходящую в иные миры. Ток кипариса
возносит его к косматому солнцу. Вассилий старается умерить свои новые,
полученные от высосанных им душ, фантазии, чтобы сохранить возможность общаться
с себе подобными и, отчасти, с нами, в отпущенные ему Провидением часы.
Мне нравится
доверительно беседовать с Вассилием. В его историях много поучительного.
- Вдруг она
решается и кладёт руку на моё колено, - рассказывает мне Вассилий. - Я слышу
проникающую ласку, чувственный трепет в её прикосновении. Её вожделение не
чуждо мне, но тем более опасно! Вдруг она тоже научилась «прикипать»? Тогда оно
не просто опасно, Оно – преступно! И она это знает! Я тут же вскакиваю, охваченный
чувством ревности к самому себе! Мое единение с собой столь велико, столь
проникновенно, что я чувствую, как во мне от самопроникновения зарождается
нечто. Оно исполнено только мною. Ни для кого более в моей душе-утробе больше
нет места. Как нет собственно самой утробы. Ибо она – плод моего духовного
опыта!
Недавно, по
понятиям загробного мира, у Вассилия появилась подружка, у которой каждый раз,
когда она прикипал к ней, был новый возраст. То ей было девять лет, то двадцать
семь. Но никогда не больше двадцати семи. Это был её предел. Она так и не
смогла его преодолеть. Но она однажды раскрыла ему свою душу. Вассилий прикипел
к ней, всё узнал, всё выведал, обогатился немыслимо и понял, что тоже может
зачать от самого себя, как это не однажды делала его малолетняя подружка. Она
жила в окружении собственных детей, то приближая, то отдаляя их так, что
казалось – она сама дитя, одна в своих розово-голубых горизонтах.
И вот, в момент
прикосновения той вампирически настроенной дамы, когда ревность к себе полыхнула
в Вассилии немыслимо, он почувствовал, что понёс. Не чушь, не ахинею, а себя
самого, во всей полноте, в свои горизонты. Ощущение необыкновенно понравилось
Вассилию и он решил продлить, сохранить его на девять месяцев, так сказать,
выносить, выпестовать, вытяжелить! И вот он тяжёл. Неимоверно тяжёл. Он
спрашивает, сможет ли он справиться с подобной тяжестью? Он ищет моего
сочувствия, нашего (моего и вас, живущих) понимания, нашей помощи, т.е. нашего
духовного опыта, наконец.
Он обещал мне,
что вновь объявится в конце октября (дата уточняется, но скорее всего его
появление приурочится, как обычно, к Хеллоуину). Он намекнул, что Бейби Шауэр
(бэби шауэр, baby shower) был бы в самый раз. Только, пожалуйста,
просил он, давайте обойдёмся без чепчиков, без сосок и мягких игрушек, они
ничего не добавят к его духовному опыту. Та его безвозрастная, но малолетняя
подружка однажды выдала такую сентенцию: «Чем кормите ребёнка своего? Грудью?
Кашей? А я – стихами!»
Когда вы будете
собираться на бэби шауэр Вассилия, примите это к сведению. Думайте, как
обогатить духовный опыт Вассилия, чтобы и самим не оказаться в унылой пустыне!
Азиатская радость
(продолжение,
начало №№ 41-44, обложка41-50 и №№ 51, 53-59, обложка51-60)
В моих рассуждениях о М.Ф. есть один
существенный изъян. Я не знаю, кем в действительности он был, каким он
был, когда не желал являть себя в образе. То, что маска может
прилипнуть к лицу и человек может забыть
о том, как он прежде выглядел, остаётся бездоказательной гипотезой. Никак не
подсмотреть, каким смотрит на себя в зеркало актёр, оставшись один в своей
слишком показательной квартире. М.Ф. любил облачаться в халат. Полосатый,
коричневый с чёрным полотенчатый халат, как после душа. С пояском, но без
пуговиц. Я верю, что он мог ночи напролёт просиживать над своими стихами. Для
этого у него было всё устроено очень уютно :
лампа, перьевая ручка, золотая. Он гордился, что пишет постаринке,
чернилами, что у него бисерный, каллиграфический почерк, что от зачёркиваний
рукопись приобретает хрестоматийный характер. Вот он из принципа не сменит пера на клавиши
компьютера. В характере М.Ф. есть
прямолинейность некогда слишком живо воспринятого образа : необходимость во
всём и до конца следовать ему. Он знает,
что поэт обязан страдать, что не создан для благополучия и семейной жизни, но
должен иметь постоянный и возбудительный контакт со многими женщинами, влачить
жалкое существование, презирать комфорт и весь мир, в позе просителя стоящий
под его окном. М.Ф. усвоил, что должен быть чудаковат, иногда деспотичен,
иногда великодушен, но всегда - с лёгкой
придурью во взглядах.
Я сильно отличаюсь от его поэтического идеала.
Но, смешное рассуждение, - электрический ток может "наводиться" без
непосредственного контакта, только изменяющейся близостью электромагнитного
поля. Я "заряжался" его поэтическим сумасшествием, я начинал писать
стихи в его ритме, в его размере, в его
манере рифмовать. Я сам становился демоническим стариком, каким он изображал
себя. Я начинал беспричинно тосковать, взгляд мой блуждал. Ещё немного о
презрении. Я так и не научился презирать М.Ф., его спесь, его самоуверенность,
его желание навязывать свой стиль, свою волю, его совершенно подлое стремление
сталкивать между собой других людей и наблюдать, как те будут сшибаться лбами,
доказывая свою непричастность его клевете. Он запросто мог придумать и передать
под секретом нелестный и коварный отзыв о тебе известной персоны, к которой ты,
увы, неравнодушен. Что ни говори, а он многому научился у придворного театра
короля-инквизитора Филиппа
Второго-Жестокого. Но, вопреки всему, М.Ф. - поэт, а о поэте должны говорить не
его современники, а стихи поэта. Благо, "их есть у нас".
Если идти по
бульвару – каштаны и тополя – в сторону «Цветника» и, не дойдя один квартал,
свернуть направо, то после молочного, булочной и парикмахерской будет вывеска
поперёк улочки и четыре крутые ступеньки вниз, в подвал, который встретит вас
запахом театральной пыли и кромешной чернотой стен и потолка, лаково поблёскивающих
в тусклом свете дежурного фонаря. Зрители, занимая места, проходят прямо по
сцене. Впрочем, никакого подиума, никаких подмостков: крытый фанерой пол, но не
чёрный, а затёрто-серый. Три метра на два, а дальше шесть или семь рядов
стульев, относительно партер, поднимающийся на три ступеньки амфитеатра. Сидя в
последнем ряду, высокий человек упирался головой в потолок. Вместе со зрителями
у стены сидел светооператор – актёр не занятый в спектакле и манипулировал
десятком прожекторов под потолком и парой контрсофитов, из-за недостатка места
примостившихся слева и справа от сцены, так что «контрсофитами» их называли
скорее по театральной привычке. Была ещё служебная комнатка, она же гримёрная,
костюмерная, бутафорский цех и цех рекламы, а также вместилище всех
административных бумаг, да, чуть не забыл, она же буфет-самообслуживание и всё
прочее, исключая из прочего только отхожее место; до будки надо было идти через
двор. В комнатке (тоже три на два), отделённой от сцены только чёрной
занавеской, жались, теснились, обжимались десять актёров обоего пола в равном
соотношении, включая в это соотношение звукооператора, вернее «операторшу»,
которая в узкую щель через тёмное стекло могла видеть сцену и мужа режиссёра,
который каждый вечер вместе со всеми выходил на сцену в трико и гриме. У этих
двух особ было привилегированное положение. У неё был свой столик с аппаратурой
и плёнками, а ему разрешалось курить и на сцене, т.е. он остальным запрещал.
Она приходила только на спектакли и на генеральные прогоны, обычно один раз в
месяц, с такой частотой вводились новые спектакли. Если на обычные репетиции
нужно было музыкальное или шумовое сопровождение, Собчак, он, режиссёр вносил в
зал магнитофон поменьше и вполне обходился без услуг жены. Впрочем, у этой дамы
была своя, единственная, но неповторимая, коронная роль, роль величественной
проститутки в спектакле «Сутенёры» по пьесе Пинтера. Свою немногословную роль она играла томно,
вяло и только в конце оживлялась, диктуя условия, на которых она согласна была
продавать себя.
Ах, театр, как ты
влияешь на судьбы людей, как заученные роли могут определять стиль человека,
как трудно освободить подсознание от интонаций, слов, жестов, к которым привык
на сцене. Прожитые жизни, сошедшие с репертуара, незаметно сосуществуют с
повседневным, с привычкой; так старая кокетка красит губы и мимикой старается
разгладить морщины на щеках, говорит «О!», морщины перебегают на лоб, а лицо
подсвечивается таким простодушным идиотизмом, что невольно ищешь
незаинтересованную улыбку. Миссис Собчак иной раз так подкатывала глаза, что
только на панель, а между тем она слыла образцовой супругой и достойной
матерью. Одному богу известно, как хотелось бы ей продать себя на тех самых
условиях в Англию или во Францию, на месячишко, а там посмотрим.
А что говорить о
настоящих актёрах, в чьём послужном списке двадцать, сто ролей, которые они
объединяют своей (полно-те, в какой-то мере «своей») личностью. Бывает так, что
актёр растворяется в своих ролях и, чем талантливее он, тем полнее. Смотришь на
него и только успеваешь классифицировать: жест из Гельдерода, интонация
Беккета, повадка из Пинтера, философия Сартра (? – Не Камю?).
Ода Сен-Лорану
Мы продолжаем
наши изыскания в литературе Квебека. Выбранная тема оказалась полноводной, как
главная река Квебека. О ней, как выясняется, писали многие и не вскользь, а
именно о ней. В вышедшем пять лет назад сборнике-антологии Поэты Квебека, в подготовке которого деятельное участие принимала
замечательная журналистка и переводчица, живущая среди нас, Людмила Пружанская,
да, так вот, в этом сборнике, если даже просто посмотреть в оглавление,
находятся три стихотворения, напрямую связанные с Сен-Лораном: Памфиль Ле Мей –
Ледоход на реке Святого Лаврентия весной
1865 года; Луи Фрешетт Святой
Лаврентий; Гасьен Лапуэнт Ода реке
Святого Лаврентия.
Поэт Памфиль Ле Мей
– личность своеобразная. Вот, как его представляет в сборнике Франсуа Дюмон,
профессор университета Лаваля (перевод Людмилы Пружанской):
«Плодовитый автор
стихов, рассказов, романов и театральных пьес, Памфиль Ле Мей занимался ещё и
художественным переводом: он, в частности, переводил романы англо-канадца
Уильяма Кирби и американского поэта Генри Лонгфелло. Ле Мей родился в г.
Лобиньер, впоследствии стал адвокатом, а затем получил важный пост в Библиотеке
Закондательного собрания Квебека. Его любимым жанром были сонеты, в которых он
воспевал традиционные ценности, моральные и семейные. В поэзии Ле Мея больше
прославления природы, чем исторических событий, а само творчество связано
скорее с регионализмом, нежели с утверждением канадского патриотизма.»
Еще в книге
приводятся выдержки из речи поэта, произнесённой на праздновании Дня Святого
Иоанна-Крестителя в 1880 году Миссия
нашей литературы. По старой университетской привычке я тезисно
законспектировал её.
«Мы – нация
колонистов-переселенцев, мы – маленький народ, «оторванная ветвь», мы ещё не
заслужили интереса «больших» народов, нам – подрастать.
Литература –
факел, литература – оружие. Но что если «оружие» - кнут, а факел чадит и мешает
видеть зарю? Литература – зеркало общественных добродетелей и пороков. Её
миссия – движение человечества к Богу. Многие наши писатели забыли о своей
миссии. А мы своими книгами должны прививать любовь к труду, уважение к закону,
воспевать искусства.
Наш долг –
овладеть языком. Не допускать общественной деградации. Наша судьба сопоставима
с судьбой еврейского народа. Мы – избранники Бога. Я (Памфиль Ле Мей) обращаюсь
к писателям – помните свою миссию. Будущее страны – в ваших руках. Какими
будете вы – таким будет народ, ибо от вас зависит его умонастроение. Не
допускайте раскола с церковью, чтите Бога, любите родную землю – в этом залог
бессмертия».
Скромно,
целомудренно, чуток горделиво, сказано всё хорошим языком, что заметно даже по
переводу (всё той же Л. Пружанской).
А вот и фрагменты
текста поэмы Ледоход на реке Святого
Лаврентия весной 1865 года в переводе А. Миролюбовой
(...)
Поток, наскучив
пленом, колыхался
И, как ретивый конь, из русла рвался –
На волю из
сверкающих цепей,
Нагромождая
льдины вдоль полей.
Он грохотал, над
льдом творя расправу,
Как встарь
Везувий, извергая лаву,
И глыбы вдаль
бросал, рассвирепев:
Так в дикой чаще
благородный лев
Срывает с лап
постыдные оковы,
Что укротитель
наложил суровый.
Ну, это так себе.
Вот другой фрагмент, посмелее.
Х
Картина страшная!
Суматица, волненье –
Всяк мечется,
везде столпотворенье!
Крестьяне видят:
поднялась вода,
И, горько сетуя,
стремятся кто куда.
Кто оставляет
ветхое жилище,
Хватает всё:
одежду, утварь, пищу,
Перед стихией
грозной трепеща
И на холмах
спасения ища.
Кто посмелей, тот
и в последний час
Скотину, птицу,
кров свой и запас
Не оставляет –
лезет на чердак,
Откуда вниз уж не
сойти никак;
Весь скарб наверх
втянули втихомолку,
Послушную на
сеновал втащили тёлку,
Барана глупого, и
ярку, и ягнят
И сверху
озабоченно глядят,
Как бьёт копытом
конь, пуглив и зол,
Как упирается,
мыча, ленивый вол.
Петух
закукарекал, квохчут куры,
Понюхав воздух,
воет пёс понурый;
Девчонка глянула
в окно – и ну рыдать:
Ручонками дитя
вцепилось в мать.
Увы, вдали со
скрежетом заторы
Возносятся, как
блещущие горы.
Преградой этой
вспять обращена,
На берега
прихлынула волна.
Поля в потоке
пенном исчезают,
Деревья ветви
голые вздымают –
Они над этой
сумрачной стремниной,
Как мачты флота,
взятого пучиной.
И, как обломки
кораблекрушенья,
Остатки смытого
водой селенья
Качаются среди
равнин безбрежных
По воле ветра и
валов мятежных;
А солнце чертит,
к ночи путь клоня,
По скорбной ниве
борозду огня.
Продолжение игры
Была у меня читательница, которая живо откликнулась на предложение угадать,
какой писатель прячется за некоторыми фактами биографии. На этот раз я
предлагаю угадать автора исходя из содержания его произведения. А заодно и
название произведения, желательно на языке оригинала. Скажу ещё, что автор и
книга упомянуты в весомом томе 1001
книга, которую следует прочитать, пока жив ещё. Книга эта вышла в
издательстве Quintet Publiching Limited, предисловие к французской версии написал знаменитый Жан д’Ормессон, академик.
Над книгой работали более ста двадцати сотрудников, а общее руководство
осуществлял Петер Боксаль, профессок сассекского университета, автор более
двадцати критических книг, посвящённых литературе ХХ века. Я полагаю, что моим
читателям будет интересней угадывать авторов более или менее современных,
скажем, двадцатого века. Ну, и вообще
интересно узнать, о чём люди пишут. Разумеется, в иных случаях мне придётся
слегка блефовать, иначе будет слишком просто. Хочется верить, что тем, кто ещё
не читал произведение, о котором пойдёт речь, захочется найти и прочитать его.
Надеюсь также, что на эту игру откликнется не одна моя читательница, на которую
я однако же расчитываю. Ведь есть же среди нас знатоки литературы?! Если есть
клуб «Что-Где-Когда», то наверняка должны быть читающие люди.
Я прошу, как всегда, присылать мне ответы на электронный адрес Мизантропа:
Что ж, начнём, пожалуй.
Этот роман вышел в свет в начале двадцатого века. Главный герой, именем
которого назван роман – ирландский сирота, который воспитывался на улице, но,
когда подрос, стал секретным агентом британской разведки. Его становление от
уличного сорванца до героя разведслужбы сравнивается со становлением младенческой
культуры одного из восточных народов под влиянием другой культуры, куда более
зрелой, с точки зрения автора, европейской.
В некотором смысле этот роман можно назвать этнографическим. Больше ничего
говорить о романе не стану. Скажу только, что он был как минимум четырежды
экранизирован и, пожалуй, может быть назван лучшим произведением этого автора.
Удачи в поиске, хотя, конечно, тому, кто читал этот роман, долго искать не
придётся. А знаете, хорошо было бы ещё пересказать более полно этот роман,
чтобы ответ был, так сказать, полновесным. Идея, опять же, в том, чтобы другим
захотелось его прочитать.
Aucun commentaire:
Enregistrer un commentaire