Азиатская радость
(продолжение,
начало №№ 41-44, обложка41-50 и №№ 51, 53-59, обложка51-60 №№60-67)
Скотти Мкртчян
Его всегда
терзали неразделённые любови. Не мудрено. Был он невысок ростом, коренаст,
грязноватый оттенок смуглой кожи (хотя он был на редкость чистоплотен)
отпугивал людей. На юге России, где жили мы, к армянам относились
подозрительно: их вспылчивость и звериная злоба и злопамятливость, их
торгашеские, липкие повадки, их бесцеремонность и просто наглость по отношению
к любой белокурой девушке, словно в их генетическом коде изначально заложена
паталогическая страсть к светлой расе и ненависть к малейшему сопротивлению, да
что говорить!, не на пустом же месте вырастает неприязнь не к каждому отдельно,
а к целой нации.
Александр Мкртчян
– исключение. Но кто об этом знает, кроме меня? Внешне он типичный армянин,
чуть-чуть «подсветлённый» (откуда и грязноватый оттенок кожи) материнской
кровью. Но смоляные волосы, нос-ара, толстые губы и затаённый блеск
чёрных-чёрных (на самом деле тёмно-карих, но кто будет всматриваться?) глаз,
всё, и лёгкий акцент тоже выдавал в нём армянина. К тому же он не всегда ясно
мог сформулировать свою мысль. И не мог похвастать образованностью. И жил в
квартирке своей глухо-немой мамаши, толстой, коротенькой, неуклюжей немки.
- Ты понимаешь, -
жаловался он мне, - она, если возьмёт, к примеру, лист бумаги, так обязательно
сомнёт, такие пальцы-хваталки!
Стесняясь её, он
стеснялся пригласить к себе.
- Куда, « к
себе»? к этой...? разве можно порядочную девушку?
Стеснялся он
вообще, а тут ещё эта... Хотя он подумывал подписываться двойной фамилией:
- А что, недурно
звучит: Мкртчян-Земба! А-ха!
Он заранее
предполагал, что знакомство с его мамой ничего, крому огорчения и понимания
истоков его «вот такого характера» не принесёт.
Короче, в любви
ему «невезло» (он не признавал раздельного написания частицы «не»: уж если
«невезёт», так к чему кокетство: не-везёт, разве всё дело в этом «не»?)
Если хочешь
поближе узнать человека – спрашиваешь его о всяком разном и, внимая его ответам,
составляешь первое ошибочное мнение, которому привычно доверяешь; просто не
времени, желания, а то и просто мозгов, чтобы увидеть в человеке друга, а в
друге – бессмертную душу и т.д. в том же духе.
Похоже, я нашёл
благодарного слушателя, если так коротко сошёлся с ним. Мы вместе учились в
художественной школе, по-взрослому вечерней. Я кроме того учился в институте
«на ветеринара, коровьего дохтура», как говорят на Ставрополье, а он
подрабатывал то на стройке, то грузчиком, то на заводе, т.е. работал по-чёрному,
в том смысле, что очень тяжело. Я же в ту пору, блаженные семнадцать, уже
числился в литераторах, вернее сам себя числил, и «художеством занимался ради
встреч с Л. Ну, и ради общего развития. А Мкртчян к живописи относился
серьёзно, без трепета подозревая в себе недюжинный талант, но не высовывался –
постигал ремесло.
После классов я
провожал Л. домой, млея от её умненькой болтовни, сам отмалчивался, по временам
читал стихи, стараясь, чтобы к месту именно то, что мне нравилось, стало быть,
очень редко. Беседой Л. занимал Фил или кто-нибудь ещё, кто жил по пути. Из
всех провожатых один я давал крюка, понятно почему.
Однажды Л. ушла с
занятий раньше времени и не домой, провожать было некого, т.е. других
кандидатур я не мыслил, и оказалось, что на Осетинку нам с Мкртчяшей одной
дорогой. О чём говорили – не помню, но то, что говорил я, а он слушал –
бесспорно. Он отзывался востоженным хохотом, заливисто, из самого нутра и
безмно честно на любую шутку, обмолвку, усмешку. Он не читал ни того, ни
другого, ни этого, никого, но то, что читал и прочёл – берёг и гордился, будь
то Алексей Толстой или Кукаркин, ну и что, что никто не знает, кто такой этот
Кукаркин и чтО он написал – как вообще он стал писателем с такой фамилией, хоть
бы уж псевдоним взял!
- Не скажи,
книжка интересная, - и вдруг залился смехом, только сейчас подумав, что Толстой
– это, действительно, фамилия, а Кукаркин – так, растопырка какая-то. И смеялся
по-детски, взахлёб, без стеснения, громко (единственное, что он делал без
стеснения, кому какое дело! Ну, смеётся человек и всё тут!). Нет, я радо закрыл
скобку, ещё рисовал он без стеснений, когда один, без учителя. Теперь скобка.
Это было осенью,
я отчётливо помню то осеннее ненастье, похожее в Ставрополе на весеннее из-за
близости к югу, но как бы со знаком минус. Тепло и промозгло, а ветер
отвратительно зимний. Зимой бывает ужас как холодно! Выйдя из школы, мы
направились прямиком к троллейбусной остановке и только там, чтобы скоротать
ожидание, разговорились. Не знаю, с чего можно было начать разговор, чтобы
попасть в механизм, бесконечно цепляющий шестерню к шестерне, наподобие вечного
двигателя, вот уже добрых двенадцать лет (до моего отъезда, потом наша связь
прервалась самым обычным образом: я потерял его адрес, он не любил писать
письма, а главное – исчезла основа нашего общения). Но ведущая шестерня, на
которую были насажены стрелки наших ходиков (мы с ним много ходили,
разговаривая), и по которой мы сверяли время нашей жизни, была шестерня любви.
Зимой, в классе, согреваясь, глядя на уютный деревенский натюрморт и дыша на
озябшие пальцы, я уже мог поглядывать на Л. и на него, знать о его страсти и
её, как бы это выразиться, «усмешливости», что ли...
Вот, удивительное
дело, писатели, когда хотят разобраться в себе самих, часто говорят «он». Как будто «его» чувства и «его» мысли сразу
становятся проще, понятнее, наглядней... Легко сказать: его мучали
неразделённые любови, и подробно, без спешки, приводя в систему, надо же и о
читателе подумать! рассказать десяток-другой анекдотов, доказывающих, как
дважды два, что иначе и быть не могло. Текст, если его напечатать и подшить в
книжку, являет подобие закона, непреложного, потому что ему всё равно, он уже
совершился, он – часть истории. И пусть только часть, но в ней уже ничего не
изменишь. Читательское воображение может творить произвол, но текст и сама
история заливисто смеются, как детство, которое помнишь, но в которое, уже, уже
не вернёшься.
(продолжение
следует)
Ода Сен-Лорану
Какая всё же
почётная миссия – знакомить наших читателей с поэтами и писателями Квебека.
Похоже, что пока, в общей массе, нам безразлична литература страны, приютившей
нас. И по-французски мы говорим через пень-колоду, читаем с трудом и без
энтузиазма, да и зачем, у нас что – своей литературы разве нет? Всё доступно,
газеты, журналы, телевидение, интернет, наконец! Довольно и того, что на работе
приходится говорить без переводчика. Хорошо, если по-английски, а то...
И всё же, раз уж
мы здесь, и дети наши, по определению, ходят во франкоязычные школы, и коллеги
наши говорят на этом языке, ради нашего же блага, отчего же не узнать о поэтах
и писателях этой страны чуток, самую малость, чтоб не совсем уже чужими
выглядеть в глазах местных жителей. Тем более, что и биографии авторов и их
произведения иной раз бывают весьма и весьма интересны.
Я даже думаю, а
не заняться ли мне исключительно квебекской литературой, не посвятить ли обе
странички Мизантропа только квебекским авторам, всякий раз рассказывая об одном
из них более подробно, давая более обширные фрагменты из их произведений. Надо
будет обязательно обсудить этот вопрос с главным редактором. Не поменять ли
заодно и название этих страничек, коль скоро они станут исключительно посвящены
вопросам квебекской литературы? Интересно было бы узнать и мнение читателей.
Что вы думаете о таком повороте сюжета? Напишите мне, выскажите своё мнение,
если таковое имеется. Вот мой электронный адрес, буду рад:
felixmisanthrope@gmail.com
Луи Фрешетт
Замечательный русский советский поэт Давид Самойлов (Кауфман) написал стишок, начальная строка которого была: «Начнём с подражанья. И это// Неплохо, когда образец//—Судьба коренного поэта,//Приявшего славный венец...»
Можно сказать, что квебекская литература тоже начинала с подражанья. За образец, разумеется, бралась литература Франции, благо, было кому подражать. Например, Виктор Гюго. Луи Фрешетт и не скрывал своей привязанности. Он был бесконечно раз взять интервью у своего кумира в 1880 году, когда сорокалетним поэтом он приехал в Париж, чтобы получить премию Французской академии, членом которой был и Гюго. В то время Гюго было почти восемьдесят, он был очень болен, сильно сдал, ему оставалось всего пять лет жизни. Думается, что встреча с ещё живой легендой глубоко взволновала и даже потрясла Луи Фрешетта.
Фрешетт вернулся в Квебек лауреатом, в лавровом венце, который очень скоро превратился в терновый. Фрешетта обвинили в плагиате, и кто! Бывший друг, посвятивший ему не одно стихотворение, Уильям Чапман (мы писали о нём), которого поддержали многие из политических противников Фрешетта. Но расскажем всё по порядку.
Обычно жизнь поэта или писателя делят на периоды, особо выделяя детство, юность, когда талант зарождается и крепнет, зрелые годы, наиболее продуктивные, и то, что принято называть «последними годами жизни».
Судя по биографии, помещённой на официальном сайте биографического словаря Канады, http://www.biographi.ca отпочковавшегося от торонтовского университета, так вот, судя по этой биографии, а людям, которые сотрудничают с этой организацией можно доверять, судя по биографии, написанной Жаком Блэ, профессором литературы в Лавальском университете (г. Квебек), Луи Фрешетт не отличался послушанием в школе, что было основной составляющей успеха, не отличался удачливостью в делах (его адвокатский кабинет, его газета, одна и другая, обанкротились, его политическая карьера складывалась не лучшим образом, а настоящий литературный успех – премия, о которой было сказано выше, обернулся скандалом).
Государственный переворот во Франции в 1851 году вынудил Виктора Гюго отправиться в добровольную ссылку. Конфронтация со сторонниками проекта конфедерации Канады, а также трения с церковными властями заставили Луи Фрешетта покинуть Квебек. Он провёл несколько лет в Чикаго, ратуя за присоединение Квебека к США, лишь бы только не объединяться с английской Канадой, не быть под консерваторами, не подчиняться английской короне. Пять лет провёл Фрешетт в Америке, пробавляясь журналистикой и публицистикой, а когда вернулся в Квебек опять стал представлять интересы либеральной партии,
Подобно Гюго,
Фрешетт стал символом квебекской романтической поэзии. Оба были памфлетистами.
Гюго написал «Наказания», Фрешетт – «Голос изгнанника» - направленный против
канадской конфедерации. Гюго написал эпохальную «Легенду веков», Фрешетт
применил идею Гюго, написав «Легенду одного народа». Достаточно ли этого, чтобы
обвинить Фрешетта в плагиате? Подобно Гюго, Фрешетт писал пьесы. Подобно Гюго,
Фрешетт нападал на церковь, борясь за светское образование; доказательством
тому – его скандальные «Письма Базилю», помешавшие молодому и многообещающему
адвокату, стороннику консерватизма и защитнику церкви, сделать блестящую
карьеру. Гюго клеймил монархию, Фрешетт составил «Малую Историю королей
Франции», в которой воспел республику.
Что ж из того?
Да, он наследовал от Октава Кремази некоторую тяжеловесность. Да, он
заимствовал у Гюго, будучи романтиком. Да, о нём скоро забыли, но все антологии
обязательно говорят о нём, как об одном из лучших, если не лучшем, поэтов 19
века в Квебеке. Конечно, он не так велик, как Гюго, не столь монументален, но
всё же очень хорош.
Давид Самойлов, с
которого мы начали наши рассуждения в тех же стансах говорит:
Великая дань подражанью!
Нужна путеводная нить!
И вопрошает:
Но можно ли горла дрожанье
И силу ума сочинить?
А у Фрешетта было и то, и другое. И
самобытность, и сила ума.
В упомянутом в одном из предыдущих
выпусков «Мизантропа» сборнике «Поэты Квебека» есть стихотворение Фрешетта,
посвящённое Сен-Лорану. Собственно поэтому мы и затеяли весь этот сыр-бор. Речь
идёт об открытии Канады Жаком Карьте. О том, как тяжко было пересечь
Атлантический океан, каким неприветливым показался Картье канадский берег и
каким восторгом наполнилось сердце первооткрывателя, когда он вошёл в залив и
поднялся вверх против течения реки Святого Лаврентия. Приведём заключительные
строки этого стихотворения в переводе М. Квятковской:
И там, где в наши дни царит Квебек единый,
Наутро белый флаг вознёсся над вершиной,
Лилейноцветный флаг французских королей,
Изорван пулями и ветрами морей;
А рядом с флагом – крест, как символ
упованья,
Над Новой Францией – грядущего сиянье.
Тот день уже далёк, и всё ж хвала тебе,
Герой Картье, и вам, собратья по судьбе,
Бретонцы храбрые, отливка бронзы вечной!
Вы были первыми в той цепи бесконечной,
Вы, открыватели неведомой земли!
Вы знамя Франции любовно сберегли –
Не вы ли сделали просторнее и шире
Для будущих веков границы в новом мире?
В другой раз поговорим ещё о прозе Луи
Фрешетта, тут есть о чём поговорить.
(продолжение следует)
Конкурс-викторина «Узнай Автора»
Что ж, оказалось,
не так-то просто узнать автора. Вероятно,
любителей фантастики оказалось не так уж много среди моих читателей.
Ничего удивительного – фантастика – удел «ленивцев праздных». Просто нет
времени читать всякую белиберду! Даже если эта белиберда «служит человечеству»
- так отозвался наш автор о научной фантастике. Сам автор был учёным-химиком, а
профессуру получил по биохимии. Серьёзный был человек.
Ещё можно
сказать, что он был дважды женат, что от первого брака у него было двое детей,
а от второго – не случилось. Что умер он после операции на сердце, когда его
заразили ВИЧ инфекцией. И умер он от СПИДа. Тело, как он распорядился, сожгли,
а пепел развеяли.
Теперь немного о
самом романе. О том, что со временем превратился в трилогию, а затем были
написаны ещё четыре романа. Два романа повествуют о том, что было «до», а два
последних, разумеется, что случилось «после».
Роман вполне
можно считать утопией (или дистопией, это зависит от того, как на всё это взглянуть), потому что речь идёт о спасении человечества,
а для этого надо «сохранить» материал, предоставив ему развиваться на
отдалённой планете вне всегаллактической истории. Замечательно в этом романе
то, что ещё древние греки называли «судьбой» или предопределённостью. Главный
герой нашёл законы развития истории и его предсказания блестящим образом
сбываются. Голограмма его речи – лейтмотив романа.
Но самое
замечательное, что действительно восхитительно, наш автор пригласил к написанию
продолжения и различных версий романа всех, кому не лень думать в этом
направлении. О, мечта! Мечта о коллективном творчестве! О том, что сейчас
называется синергетикой.
Я искал, но так и
не нашёл, был ли поставлен фильм по этому роману? Рекламный ролик можно
прокрутить на Ютюбе, но сам фильм?
Как обычно,
присылайте ваши ответы на:
felixmisanthrope@gmail.com
Музы
Да, видно, не
дождаться мне больше стихов от читателей
«Мизантропа». Терпение – говорит мне
надежда. Продолжай публикации, глядишь, кто-нибудь и откликнется на твои
призывы. Газета, всё же, не глас вопиющего в пустыне. Газета – большая ценность
в условиях иммиграции. Как говорили мама Третьего: «Курочка по зёрнышку клюёт»!
Напомнить, что ли условия конкурса – пишем стихи, посвящённые Музам, всего
числом девять. О предыдущих можно почитать в электронной версии «Мизантропа»:
Жду ваших стихов.
А пока...
Полигимния
\ колыбельная \
А помнишь в цирке
акробат в трико
Блескучем, чтоб
не скучно, точно звёзды
На небе, чтоб
смотрелось высоко,
Под куполом
закручивался в воздух
Оранжево-сиреневый
в лучах
Прожекторов, в
мантилью из цветного,
Что крылышки
стрекоз, у солнца улуча
Летящий вздох,
блеск обретают новый,
А после, спрыгнув
в пёстрый круг,
Ты помнишь, он
раскланялся небрежно,
Ещё подпрыгнув -
сальто - милый трюк -
Вперёд-назад, и
убежал с манежа.
Его сменила
женщина-змея,
На зеркале
немного поклубиться
В трико
блескучем, будто бы смеясь ...
Кремнистый путь к
луне хотел пробиться
Сквозь толщу
облаков, петлял, петлял,
Искрился под
железною подковой,
А вывел в галерею
Модильяни
Узкую и
длинную. И новый
Узор на зеркале
серебряном, и вот
Зал затаился
грозным скорпионом
\ яд
представляешь жёлтым, точно мёд,
на тонком срезе спелого лимона \.
Но вспыхнул свет
и снова пёстрый круг,
Змея под зеркало
скользнула, и в ливрее
Под стать манежу,
всем слуга и друг
Её увёз в
террариум скорее.
И вышла
Полигимния в простом
Трико, кромешном,
точно пламя
Ночное. Цирк закончился на том,
Всех отпустил ...
Ты спишь ? Твоё дыханье
Спокойно и
размерено. Ты спишь.
Я убаюкал разум твой
стихами.
Теперь ты,
Полигимния, храни
Её покой,
неслышными стопами,
Медлителными
жестами и рук
Движением ночное
покрывало
Снимающим, как
облачный недуг -
Проходит
сам. Ему уступишь в малом -
В надел получишь
поле снов и грёз,
Туман росою
станет и исчезнет.
Богиня бед,
богиня мёртвых ос,
Ты вырастешь богиней многих песен.
Aucun commentaire:
Enregistrer un commentaire