Записки усталого человека
Что остаётся... ?
Что остаётся от сказки потом,
после того, как её рассказали?
(Высоцкий, песенка из радиопостановки Алиса в стране чудес)
Смотрим фильмы,
читаем книги и забываем практически всё из увиденного и прочитанного. Если
только наше внимание не фиксируется на чём-то особенном. Если только мы не
утвердимся тем или иным способом в своём мнении относительно увиденного или
прочитанного. Другими словами, если не оставим зарубку на память. В моём случае
– это означает записать свои впечатления по горячим следам.
Вот мы с женой
вчера фильм посмотрели. Miss Peregrine's Home for Peculiar Children. Каким-то странным образом он связался с
недавно прочитанной книгой Андреса Неумана Talking to ourselves, оригинальное название Hablar solos (2012). Я пишу
сейчас именно для того, чтобы понять, в чём, собственно, связь этих двух
произведений.
Начну с книги,
мне кажется, её проще пересказать, чем фильм. В книге – три персонажа, от имени
которых ведётся повествование. Умирающий Марио, его жена Елена, сын Лито. Марио
– водитель грузовика с литературным бэкграундом, Елена – не самая удачливая
писательница, которая стала преподавательницей языка, Лито – мальчик со многими
комплексами, в том числе и классическим – эдиповым.
Все они
монологируют, иногда обращаясь друг к другу или пересказывая слова других,
чтобы их лучше осмыслить. Все они пытаются осмыслить происходящее. Марио – свою
болезнь, Елена – болезнь Марио и своё отношение к этой болезни и к самому
Марио, Лито – то, что происходит с отцом и матерью. Марио хотелось бы, чтобы
десятилетний сын запомнил его. Елена, устав от болезни мужа, оказывается в
постели его лечащего врача. Лито, от которого родители всячески скрывают
конфликтную ситуацию, переживает свою неспособность противостоять жестокому
миру подростков.
Монолог Марио
подобен бреду. В нём мало точек. Одно предложение перетекает в другое,
настоящий поток сознания. Монолог Елены наполнен литературой, она много
цитирует, подчёркивает, выделяет из того, что прочитывает, что относится к ней,
её переживаниям, её связи с доктором, её любви к мужу, её размышлениям о
болезни и смерти. Монолог Лито наиболее приближен к реальности, это он
описывает то, что действительно происходит. У него меньше рефлексий, его
восприятие лишено культурологического флёра.
Если монологи
Марио и Елены, будучи «взрослыми», легко поддаются анализу, то монолог Лито,
хотя и наиболее «реален», таит в себе множество загадок. Вот об этих-то
загадках подростков рассказывает и фильм Miss Peregrine's Home for Peculiar Children, который в
русском прокате называется «Дом странных детей Мисс Перегрин», т.е. буквально,
без выпендрёжа. Настоятельно рекомендую фильм, хотя книга, конечно же, гораздо
интересней и богаче.
О чём,
собственно, речь? Разумеется, не о необычайных свойствах этих детей, а о том,
что эти свойства собой представляют. Например, невидимый мальчик. Кому из нас
не хотелось, особенно в детстве, стать невидимкой? А кто не хотел «полетать»,
просто оторваться от земли и взмыть к облакам? Или девочка, обладающая
необыкновенной физической силой – сублимация слабости: вот так взял бы за
шкирку и вышвырнул вон! Это простенько, а вот мальчик, который видит пустоту –
это посложнее. Наводит на размышления. Что видят, к примеру, наши дети, когда
нам кажется, что они ничего не должны видеть, когда мы скрываем от них то, что
происходит на самом деле, показывая им «пустоту», как в случае с мальчиком Лито
из романа Андерса Неумана.
Стоит ли
прислушиваться к фантазиям детей? А сами мы умеем фантазировать? Сами, разве замечаем
свои прорывы в фантазию? У меня в семье такие фантазии называются
«мультипликационным мышлением». Действительно, нарисовать можно что угодно,
наплевав на реальность. А-у! Сюрреалисты! Дали, в своей «Тайной жизни»,
объясняет, как его параноидальный метод творит истинную реальность. Вы
почитайте, оно того стоит. «Тайная жизнь Сальвадора Дали, рассказанная им
самим» (1942). Пророческая и абсолютно реалистическая книга, дерзкая,
насмешливая, но правдивая до невозможности. Пролетарии мысленного труда, приобщайтесь!
Столько всего
есть в мире – можно быть по-настоящему счастливым человеком даже не выходя из
дома. Желаете оставить отзыв, комментарий – обращайтесь к электронной версии
Мизантропа:
Музы
Продолжение – вот
оно! – следует. На этот раз
Талия
Она прячется за
комической маской, она покровительствует комедии.
Приморская
ореховая осень. Тише
Плеск солнца,
слышнее плеск
Моря. Опадает
всё, что не вечно. Листья
Нежнокорых
деревьев – noblesse
Oblige – люди ль становятся ближе,
Чувства
определённей – чисто
Выметенные
тротуары – глухим
Предместьем и
запустенье
Чувствуется во
всём: окно
Стало шире,
прозрачней тени
В саду...
Мудрствовать вопреки
Опрощенью природы
хочется, но
Ни к чему многословье,
память
Прищемила пальцы
вместо ореха, дверь
Захлопнулась и
довесок скорби
Детской среди
прочего хлама
Воспоминаний
весомей. И нет доверия
Взгляду со
стороны. Коробит
Совет
посторонний, как ветер
С гор или с моря,
смотря
По времени суток
и состоянью
Души...
Бесконечно твердит: смиряй
Гордыню –
приморский парк согретый
Смущеньем солнца.
И шлянье
Вдоль набережной
не веселит
Сознаньем
свободы. И где-то,
В потерянном
навсегда молском
Просторе, по ту
сторону света,
В миноре плещется
Рыба-Кит
С маленьким на
спине городком...
Ореха памятливая
скорлупа
Скрипит на
мраморных плитка чужого
Дома под
разношенным башмаком –
Веха, повтор,
возвращенье... изжога
Воодушевленья:
память глупа,
Как память,
просто так, не о ком...
Азиатская радость
(продолжение,
начало №№ 41-44, обложка41-50 и №№ 51, 53-59, обложка51-60 №№60-68)
Скотти Мкртчян
Я уехал. Вот в
чём штука. И ничего ему не сказал. Боялся, что они расскажет Филу, с которым в
последнее время странно сошёлся, я подозреваю, из-за Л., жены Фила, в высшей
степени общительной дамы, а городок наш маленький; у меня ещё и билета на руках
нет, а обо мне уже станут говорить в прошлом и, я знаю, недобро. И усмехнутся
родителям – вырастили! А те воспримут это жутко болезненно; и без того будет
морока заполучить их писменное дозволение (мы, такие-то, не имеем, клякса
слезы, материальных претензий к таким-то и знаем, что эти, да дети же!,
уезжают... далее сплошные слёзы и сердечные капли). Я уехал, так до последнего
дня не сказав никому, до последнего дня, а теперь только воспоминания и письма.
Подождите! Я ещё
ничего не сказал о нём, а уже письма! К примеру, почему «Скотти» ? Неужели
интересно? Кто такие Л., Фил, ещё Л., пресловутая Л., почему все они
вспомнились в разговоре о Скотти?
А ведь был ещё не
относящийся к делу манифест «Белой Кружки», бегство от милиции и ликвидация
городскими властями нашей самостийной выставки, нашего эксперимента – заметят
ли? остановятся? и что подумают? Думают ли вообще, глядя на картины без
подписи, вне музея, вне выставочного зала, на улице? Задумываются ли, вышагивая
по лицам, изображённым на асфальте? Есть художники и есть публика, чёрт бы её
побрал. А краски стоят безумно дорого. А картины покупают раз в сто лет
подешёвке – неизвестный художник второй половины ХХ века. И пусть лично нам
нужно так мало: «...краюшку хлеба и каплю молока», но «это небо и сόлью облака»...
Я однажды
нарисовал облака сόлью, а землю – краюхой хлеба, а потом сожрал с голодухи свою
картину, вместе с клеем и красочкой правдоподобия. Неужели и это – тьфу,
пустячки! Хорошо, почтеннейшая публика. Вот моё письмо к нему; оно расскажет
больше, чем все мои домыслы. Но позвольте прежде – ха-ха! – литературные
реверансы...
Я о Скотти, о
Филе и Л., обо всём том написал поэму. Где она? Вместе со всеми рукописями
оставлена, потеряна на прошлой родине. Помню только, что по духу она весьма
напоминала «Чудо со щеглом» Арсения Тарковского, но – ни строчки! Затем ли я
так яростно цепляюсь за память о людях, что знаю – она – единственное моё
достояние. И моя азиатская радость
вспомнится мне ещё в тоскливой Европе, но только там и только потόм станет
реальней тамошнего бытия!
«Мой милый Скотти!
Очевидна необходимость написать Тебе снова. Безответно, как я предполагаю, ибо
последнее время Ты не балуешь меня вниманием. Что я ещё могу Тебе сказать
(после всех извинений, отвергнутых, надо понимать). Я обращаюсь к Тебе через
моря и горы, из-за запретной черты – границы – в надежде получить от Тебя
письмо. Что-нибудь далёкое от прежних разговоров.
Некий (Ты встречался с
ним у меня дома) Серж Ч. прислал мне свой сборник стихов. Я с восторгом
вчитывался в ломкие строки, шёл, продираясь через них с хрустом, и вот, оставил
дорожку, которая к Тебе, для Тебя. Всякий раз «за присест» я «прочитывал» (с
хрустом, по моему обыкновению, и ещё читаю, ещё много) семь-восемь
стихотворений. Это моё четвёртое терзание сборника (терзание-дерзание). Станет
любопытно, что было прежде, что будет потόм, может, заинтересуешься оригиналом
– полный комплект анти-сборника «Европейская Тоска», моя «Азиатская Радость» -
всё у того же С.Ч.
Ты в последнее время был
довольно замкнут. Это письмо может «отомкнуть» Тебя. Оно – рекомендация. Я
по-прежнему одержим идеей перезнакомить между собой всех своих друзей (список
адресов и коротко о каждом – прилагается). Так Ты запросто можешь обратиться к
любому из моих адресатов (и предлог – «Азиатская Радость») с полной
уверенностью, что все они достойные и на редкость одарённые люди. Ты видишь, я
верен слову: ни намёка о прошлом.»
Не сомневайтесь, я
получил ответ. Пространный, в котором всё – о прошлом.
(продолжение
следует)Ода Сен-Лорану
Похоже, мы
заканчиваем цикл стихотворений, посвящённых реке Святого Лаврентия, написанных
квебекскими авторами. Конечно, мы не исчерпали этой темы и есть ещё много
поэтов, «хороших и разных», которые обращались в своём творчестве к образу этой
великой реки. Но, как говорится, пора и честь знать. Главным нашим принципом по
прежнему остаётся «не утомляй!» Наш последний автор – Гасьен Лапуэнт
(1931-1983). Это его поэма дала название всему циклу стихов, которые мы
публиковали из номера в номер (№№ 61-68)
Гасьен Лапуэнт
Что сказать о
Гасьене Лапуэнте? Его биография – самая обычная. Официальные источники не дают,
увы, сведений, отчего он умер в возрасте 52 лет. Болел, должно быть. 18 декабря
ему исполнилось бы всего 85 лет. Другие в этом возрасте ещё выходят на публику,
поют и танцуют. Вгляните-ка на этого живчика Жиля Виньо (о нём и о других
поэтах-песенниках мы поговорим в следующих десяти номерах «Мизантропа»). Но вот
Гасьен Лапуэнт ушёл из жизни сравнительно молодым человеком.
Единственное, что
удалось нам узнать о жизни поэта, что не было бы составной частью официальной
биографии, которую мы находим, например, в не однажды уже упомянутом нами
сборнике «Поэты Квебека», что не было бы строчкой из послужного списка:
произведения и полученные награды, что сообщило бы нам о человеке Гасьене
Лапуэнте, так это тот факт, что в возрасте шести лет он лишился отца.
Говорят, дети
относительно легко переносят подобные потери. Дети гибче и непосредственней
взрослых, они приспосабливаются к складывающейся ситуации не в пример быстрее
нас, людей взрослых, умудрённых опытом, который больше походит на баласт, чем
на одну из необходимостей для лучшего понимания жизни. Маленький Гасьен,
вероятно, смог пережить кончину отца, а может даже получил некий поэтический
заряд в виде реализованного эдипова комплекса. Как знать?
Отец был
крестьянин. В семье было то ли 12, то ли 15 детей. Гасьен был одним из
последних. Более точных сведений я, увы, найти не сумел. Врочем, можно было бы
съездить в Труа-Ривьер, найти его архивных фонд, почитать его автобиографии,
его письма к матери, когда он учился в Сорбоне (Париж). Но это уже несколько
больше, чем коротенькая статейка для моего «Мизантропа». Хорошо, что в Квебеке
есть национальные архивы и всё находится в более или менее свободном доступе.
Найти бы только время и деньги для поиска и толкования полученных фактов.
Вот, всё же
удивительно, на какие шиши получил он своё образование? Как сумел оказаться в
университете, получить звание магистра, а потом и доктора филологии? Как сумел
поучиться во Франции? В Сорбонне! Самородок? Новый Ломоносов? Или просто
повезло, когда его взяли на должность преподавателя в только что открывшийся
университет Квебека в Труа-Ривьер? Или сказались первые публикации (пусть даже
за свой счёт, но всё же – откуда деньги?) А потом со студентами и ещё одним
поэтом, Гастоном Бельмаром, он основал издательство, цель которого была
публикация первых поэтических сборников юных дарований. Благородно, разумеется,
но опять же вопрос денег. Разве могли молодые дарования платить издательству?
Или могли? Сам-то он где-то достал деньги, необходимые для первой публикации...
Не могу поверить, что поэтические сборники никому не известных поэтов могли
расхватываться, как горячие пирожки.
Признание пришло
к Лапуанту вместе с публикацией его сборника «Ода Сен-Лорану». На одном из
сайтов я нашёл интегральный текст поэмы и сноску, в которой говорилось: « Этот
текст впервые увидел свет в 1963 году, в издательстве (со странным, замечу я в
скобках, названием) Эдисьон дю Жур. Автор уточняет в интервью, данном журналу
«Леттр Кебекуаз» в 1981 году (№ 24), что изначально поэма называлась «Идущий
человек», но некоторые друзья посоветовали ему это чудовищное название (т.е.
«Ода Сен-Лорану»), он согласился, но, подготавливая ретроспективу творчества
незадолго до смерти, он намеривался вернуться к прежнему названию поэмы, да не
успел.»
Было в его жизни
много значительного. Вот в следующем номере мы опубликуем интервью Мари-Клер
Блэ, которое она дала журналу «Леттр Кебекуаз» (№ 16). Это довольно известный
журнал с очень хорошей репутацией. Так вот самый первый номер этого журнала
открывался стихотворением Гасьена Лапуэнта L’orme constellé. Очень
хотелось бы привести целиком это фантастическое стихотворение, столь не похожее
на монументальную поэму об идущем человеке. Может быть, в другой раз. А пока...
Вот. Предлагаем
вашему вниманию фрагмент поэмы в переводе Т. Могилевской. Из сборника «Поэты
Квебека».
Безмерна природа
эта
Беспамятен этот
облик
Пишу на земле имя
всякого дня
Всякое слово я
на теле своём пишу
Фраза стелется,
умирая у берегов ребристых
Я посторил
деянье, то, что сулит спасти, -
И всё вновь и
вновь, всякий раз, только молнии свет угаснет,
Ты в
единственности своей родишься, край одинокий
(...)
Смогу ли назвать
всякий лик
Смогу ли единое
слово найти
Я на гребне
высокой волны сумел обрести разбег
Я на земле
претворяю в плоть надежду заговорить
Я со временем в
ногу шагаю
Я изведать хочу
всякий путь
И я провожаю ночь
дорогой за горизонт
Я простор бытия
открываю для человека
Gatien Lapointe
L’orme constellée
mots noyaux dans la terre humide de nos lèvres
toute la chair
en germes en gerbes bel arbre désir dans l’ouvert
de la nuit fuse d’un frisson
la flamme
des cheveux des chevaux
montés à nu d’un seul corps vers la cime des fleurs
impatiente
la tremblante flèche du sang faisant gloire d’espace
d’île en île pulsent plein coeur les blonds jets
de lumière
l’amoureuse année brisant à mesure les frontières
battantes vagues du feu délivrent chaque veine
en paroles
en offrande du plaisir du monde l’amande en tempête
en fête
l’heure l’or à l’extrême du fleuve nous marquant de mystère
seuil et la grandissante phrase de l’aube
sur nos fronts
par-delà les sept collines de l’enfance
chevauchant l’orme constellé
en croupe
en coupe nous buvons la céleste liqueur
Aucun commentaire:
Enregistrer un commentaire