Записки Мизантропа №№61-70

№№ 61-70

Содержание №№ 61-70

(итоги деятельности «Записок Мизантропа»)

Итак, прощание прощанием, а порядок должен быть. Скажем в начале, что было в последних десяти номерах, а затем подведём итог трёхлетней работы.

В последних десяти номерах наметились постоянные рубрики: Ода Сен-Лорану, стихи квебекских поэтов и краткое изложение перипетий биографии этих поэтов (№61 – Чарльз Санстер; №62 – Арчибальд Лампман; №63 – Уильям Чапман; №64 – Нере Бошмэн; №65 – Шарль Жиль; №66 – Памфиль Ле Мей; №68 – Луи Фрешетт; №69 – Гасьен Лапуэнт). В № 67 прозвучал Феликс Леклерк, к творчеству которого мы обязательно ещё обратимся – замечательный квебекский поэт и писатель, а в №№ 70 и в настоящем номере мы публикуем вопросы, заданные журналистом Мари-Клэр Блэ, писательнице, чьё творчество великолепно само по себе и к которомы мы обязательно вернёмся. Это так сказать «квебекское присутствие», что характерно было для «Записок Мизантропа» на протяжении всех трёх лет его существования.

К сожалению, за неимением места многие рубрики не получили продолжения. Например, «Сказки Дзен», начатые в № 61 и закончившиеся в №62. Это досадно, потому что всего сказок – 120, в изложении мэтра Дешимару.

«Мизантроп» всячески заигрывал с читателями, предлагая им подключиться к написанию цикла стихов или ответить на вопросы викторины. Увы, цикл «Музы» пополнился только стихотворением господина Майского (№65 – Куда уходит Эрато) и госпожи Елены Эрман (№67 – Талия), а на вопросы викторины откликнулась только одна читательница, госпожа Надежда Рахманина, да ещё редактор газеты «Монреаль-Торонто», ну, это не в счёт.

Мы продолжили и практически завершили печатать повесть «Азиатская Радость», которая стала ответом на поэтический сборник Сержа Чугунникова «Европейская Тоска». Для тех, кто хочет продолжить чтение этой повести, есть электронный вариант «Записок Мизантропа» : http://misanthropekhoush.blogspot.ca/  Там же можно оставить комментарии и предложения, а то и стать участником «проджекта». В том смысле, что «записки» будут продолжаться, но уже без «мизантропа», информацию об этом можно будет найти на блоге.

Наша рубрика «Записки усталого человека» в №64 предложила вниманию читателей заметку одного из наших единомышленников, ведущего, правда по-английски, блог http://leokot.blogspot.ca/ - Money Issues of Minimalism. Это было забавно и мы продолжили публикацию заметок из этого блога (с разрешения автора, разумеется) в №65 – On Club and Shisha. И опять же дальнейшие публикации прекратились из-за нехватки места и времени, увы. Зато мы под Хеллоувин вспомнили о Вассилии (№66) – а это уже традиция, которой почти двадцать лет! Но это отдельная песня. В этой же рубрике мы опубликовали письмо от Второго, с обещанием опубликовать ещё и вирши Второго, но обещание это не сдержали – забыли. Нам стыдно. И последнее из этой рубрики в №69 – то, что было прочитано и увидено в кино, что связалось вместе – роман Андреаса Неумана и фильм «Дом странных детей мисс Перегрин».

Резюмируя, можно сказать, что за три года «Мизантроп» наконец «определился»: ему интересней литература Квебека – эту рубрику мы договорились с редактором «М-Т» продолжить, а всё остальное останется в электронном варианте «Записок...» или переместится в другой блог, как знать.

Записки усталого человека

Что можно спросить у писателя?

 

(окончание, начало в № 70)

В предыдущем номере я задался этим загадочным вопросом. И, чтобы проиллюстрировать его, обратился к обширному интервью с Мари-Клэр Блэ в Lettres québécoises, литературном журнале, который существует уже сорок лет, пропагандируя творчество квебекских писателей, извещаяя читателей о всех значимых литературных событиях в Квебеке и в мире. Очень почтенный журнал.

Мне захотелось перевести на русский вопросы журналиста Дональда Смита, обращённые к МКБ. В скобочках я делаю кое-какие пометки, которые можно воспринять, как внутренний монолог. Продолжим:

- Вы знаете, что, начиная с пятидесятых годов, квебекских поэтов стали волновать проблемы страны, политические и социальные, то, что Поль Шамберлан назвал «основанием территории». В шестидесятых годах, вместе с журналом Parti pris (Выбранная Позиция (?)) такие писатели как Годбу и Акэн стали тоже освещать насущные проблемы страны, тогда как вы заговорили в совершенно другом регистре – интимные переживания. Неужели вам никогда не хотелось примкнуть к тому, что делали Мирон, Бро, Шамберлан? (Вопрос можно было сформулироть иначе: с кем вы? Какова ваша политическая платформа?)

- Когда вы писали «Один сезон из жизни Эмманюэля», вы действительно хотели сатирически высмеять франко-канадское общество, что касается его самодурства и ханжества?

- В «Неподчинившейся» Поль часто говорит о беге перед зеркалом, о самонаблюдении. Откуда этот навязчивый образ, который возникает и в других ваших романах? (Здорово, оказывается, можно сказать автору, что, во-первых, он болен, а во-вторых, что он повторяется!)

- Почему вы решили написать пьесу («Экзекуция»), когда ваши романы имели такой успех? (Действительно, почему бы не спросить?)

- Почему вы поставили посвящение Режану Дюшарму в книге «Рукописи Полины Аршанж»? (А вы знаете, кто такой Режан Дюшарм? А надо бы знать...)

- Многие критики замечали уже, что снег – один из ваших излюбленных символов. Одни говорят, что ваш снег символизирует счастье во сне, другие видят в нём заглатывающую своей нищетой пропасть. А что снег означает для вас? (Ей-богу, чего только не спрашивают журналисты. А знаете, что ответила МКБ? Что в России, в русской литературе снег и холод столь же значимы, что и в квебекской. Вот такой ответ. Каков вопрос, как говорится).

- Преподобный отец Бенжамин Робер, человек в целом симпатичный, наделённый социальным сознанием – что доказывает ложность того, что вы настороены антиклерикально – выразил мысль, которая, как мне кажется, отражает нечто главное для понимания вашего творчества: «Иной раз необходимо показать убийце, что его любят, его тоже, преступить через корку наших предвзятостей, чтобы оказаться на его стороне, потому что наши затверженные суждения мешают нам понять его, дистанция, которую мы держим по отношению к нему, ощущение нашего превосходства, наша гордыня, когда мы сравниваем себя с ним. (...) добро и зло для меня теперь стали чем-то иным ... Это жизнь и её страдания, а зло – это наша несправедливость по отношению к жизни! («Жить, жить»). Не в том ли одна из ваших целей, показать читателю, что преступники достойны внимания, что на самом деле это мы сделали их преступниками? (Очень правильно! С писателем надо говорить на его языке!)

- Множественные гомосексуальные связи, описанные в «Волке», дают вам возможно поговорить о том, что затрагивает весь мир: трудность любить или то, что вы называете «фатализмом семьи». Вы хотите, чтобы читатель взглянул через эту призму на отношения в среде геев и лесбиянок, которых так много в ваших последних романах?

- В «Одном сезоне...» вы могли заставить главного персонажа говорить на жуале. Вы же предпочли, чтобы он изъяснялся на стандартном французском, даже если речь шла о семье рабочих. В «Жуалоне» и в «Ночах подполья» вы решили пользоваться исключительно языком, на котором говорят простые люди в Квебеке. Почему вдруг? И как вы относитесь к возможности сделать жуаль письменным? (О, эта извечная проблема разговорного французского, не обязательно в Квебеке. А сколько раз я слышу от студентов стенания о непонимании жуаля!)

- Один из ваших персонажей в «Жуалоне» высмеивает профессора, литературного критика, который выискивает фаллические фантазмы в произведениях писателей. А как вы относитесь к критике, к определённого рода критике?

- Писать радиопьесы для вас то же, что просто пьесы. Это для вас примерно одно и то же?

- В ваших радиопьесах, больше чем в ваших романах, слышно ваше недовольство тем, что общество разделено на бедных и богатых, недовольство в целом любыми социальными ролями. Это радио толкает вас на более резкие высказывания или это эволюция вашей социальной позиции? (Куда ж без политики!)

- В «Парижских связях» вы с большим юмором, что не часто в ваших произведениях, описываете, как юный квебекуа открывает для себя Францию. История Матьё Лельэвр это в некотором роде и ваша история, когда вы оказываетесь в Париже? (Писательница, разумеется, соглашается, с оговоркой и с усталым вздохом, как мне кажется.)

- В «Ночах подполья» есть фраза, которая поразила моё воображение: «Она не любила Лали, она любила в ней красоту, совершенство артистизма. Но отвращало её понимание, что искусство живое и плотское во всём, что, видимое издалека, когда оно в музеях, оно не опасно, но сейчас оно рядом и бьётся, живое, трепещет совсем рядом, в её жизни, что это живое искусство и есть Лали.» Вы думает, что призвание писателя – видеть в людях и в вещах, его окружающих, произведения искусства? Писатель – узник своего воображения, своего особого дара, настолько, что ему никогда не удаётся забыть о своём призвании? (В ответ он и не мог услышать ничего, кроме «бла-бла-бла», бедняга.)

- Скажите о вашем готовящемся романе? (традиционный и скучный вопрос)

- Будьте добры, скажите читателем «Квебекской литературы», как будет называться роман, который должен выйти в ближайшее время? (Да, пожалуйста! «Глухой в городе», глухой в смысле мёртвый...)

Вот мы и узнали, что и как спрашивают у писателя. Теперь надо только отыскать подходящего и взять его за грудки. Не подскажете, где они прячутся, наши писатели? 

Музы

Всё заканчивается и наш цикл стихов посвящённый музам тоже подходит к концу. Мы прощаемся с Мизантропом и торопимся завершить всё, что было начато. Поэтому в этом последнем выпуске мы публикуем два стихотворения

Эрато

\лирическое отступление, ноябрь \

Поэт из тех, кто пятится вперёд,

Порой оглянется и вот оно, прозренье !

Но чаще в прошлом взгляд его найдёт

Усладу для души, для песнопенья

Возможность : всё наоборот.

Таков поэт, всё более, чем менее -

Всё больше врёт,

Всё меньше вдохновения.

-----------------

Ноябрь наскучил. Так секундомер,

Случайно оказавшись у мальчишки

В руках, становится мерилом мер,

Отсчитывая всё, что прежде лишним

Казалось : ход больших галер

В учебнике истории, из книжки –

Движение небесных сфер,

Вдох-выдох и мгновенность вспышки,

Когда восходит Люцифер.

Звенит звонок, расходятся с урока,

Сосчитаны до сотой доли дни,

Декабрь близится, но ощущенье рока

Сосчитанней, томительней ... Одни

Деревья безразличны, сколько б

Мгновений не прошло, они

Уж отряхнули прах листвы, мороку

Шелеста и птичьей гвалт возни.

Ноябрь наскучил, как секундомер

В конце концов наскучивает, мера

Добру и злу – пробег секундный стрел :

Секунда сдвинулась, минута, как фанера,

Чувствительна к словам гекзаметра. Гомер

Открыт для вечности. Его слепая вера -

Движенье часовой - терпения пример.

Когда же истина ? Что истина ? Химера !

Стихи, поверьте мне, не боле, чем маневр.

Звенит звонок. Будильник завербован

Чужой разведкой и мешает спать

Родни хожденье по квартире, говор

Вполголоса, настойчивей опять

и громче мир. Уж полвосьмого !

Ушёл отец, сестра. Уходит мать,

В последний раз \который !\ снова

"Вставай ! Вставай ! " Я спать хочу, плевать.

Дорога в школу занимает ровно

Шестьсот секунд плюс-минус ерунда.

За пять секунд возможно сплавить брёвна

Из глаз своих неведомо куда,

Почистить зубы, вторя "Ариона",

Съесть завтрак на ходу. Еда

Не культ, а лишь потребность. Кронос

Глотал детей. Теперь их жрёт среда.

Но как достал ноябрь, худший

Из месяцев учебных, слякоть, дождь,

День словно одержим падучей :

С утра не встать, хоть в восемь спать идёшь,

И на уроках сон, как тучей,

Всем застит взор. Гомер и тот хорош

Строку так тянет, так канючит,

Как Трою приступом его строку берёшь

И отступаешь. Мысли сбились в кучу,

Как на вокзале сбитень сонных рож.

Тринадцать лет мне. Я бегу, ноябрь,

Твоих пропахших керосином луж,

И дрожь твою озяблую, и табор

Откуда только взявшихся кликуш,

И непонятно праздничный, как фарфор,

Молочный полдень, взявшийся за гуж :

Фанфары, транспаранты, вдруг кентабр

Милиции, трибуны, крики, туш !

Я заболел ноябрьской лихорадкой,

Мне опротивел, но сильней озноб :

Я слёг в постель и с греческой тетрадкой

Вёл разговор в бреду, мне клали лёд на лоб.

Глаза не видели, казалось, что украдкой

В окно глядит и злобствует циклоп,

Сознанье нашатырной ваткой

Мне проясняли, а хотелось - в гроб.

Прости кощунство, нежная Эрато,

Тебе я посвятил не самый светлый стих.

Чудовищный ноябрь меня измял когда-то,

Но выжил я трудом немолчных струн твоих.

Мне подносила чай с малиновым и рядом

Садилась на постель кузина, на двоих

У нас одна печаль была, печали рады !

Но ты, Эрато, ту печаль прости...

Мельпомена

/держит в руках трагическую маску, а голова её увенчана плющом/

Гасите свечи, хватит дурковать !

В чулан, в чулан, там пыльный лучик света,

Там всё ветшает, музыка, балета

Мышиного возня, и воздух, и слова,

Заученные куклами до полной

Потери смысла ...

Теннисный мяч на чёрной резинке,

Пепельный воротничок-жабо

И широкий, просторный чёрный-пречёрный плащ,

Чтобы скрыть остальное ...  Что ж,

Здравствуй, мой друг, Кто Угодно.

Фауст, Гамлет ... Какого чёрта

Куклам давать имена - обман

Обнаружится рано или поздно.  Итак,

Здравствуй. Я тоже в чёрном.  Белы

Только руки, маска и луч прожектора,

Всё остальное в тени - не важно.

Мы разговариваем :  я - руками,

А ты - голосом чревовещателя.

На негативе это выглядит так.

Но зрители видят наоборот :

Белое - чёрным, как правду жизни,

Как очевидное слышат текст

Нашей наивной пиэсы.

Так играют жизнью, словно мячиком на резинке –

Бросят в кулисы – вжжик – и ловят...

Ich will nicht winken…

Ich will nicht… а дальше,

Дальше всё, что угодно.

Мальчик думал о жизни

Гордо и благородно.

Думал, он скажет «Здравствуй!» солнцу, земле и небу,

Будет любить, ненавидеть, трудиться, в поте лица добывая

Хлеб свой насущный,

Радоваться-смеяться, плакать-рыдать...

Но слёзы

Спрячет – удел паяца!

Так вот неосторожно

Связал себя этой клятвой,

Как на резинке мячик – вжжик – и летит обратно.

Fortune cookies

Был недавно в Сан-Франциско, попал в забавный музей старинных, но действующих механических игрушек. Странное ощущение, опускаешь в щель монету – и хор деревянных певчих исполняет дребезжащий псалом; опускаешь другую монету и смотришь, как работает лесопилка; а то ещё можно поиграть в гольф, побоксировать, воображая себя жестяной куклой с кожаными кулаками, которая бьёт другую такую же точно куклу с такими же кулаками.

Но в процентном отношении больше всего было автоматов, предсказывающих будущее: индийские факиры и цыганки, колдуны с шаром, который наполняется дымом, если ты бросишь в щель монету, гадалки с картами таро, астрологи, нумерологи и прочая, прочая, прочая... ересь. Церковь не зря запрещала всё это шарлатанство, но людям нравится читать вкривь и вкось напечатанные карточки с предсказаниями.

Замечательный психологический этюд – эти предсказания. Взять хотя бы гороскоп – в этом месяце вас ожидает важная встреча, но опасайтесь высокой брюнетки. Постарайтесь удержаться в пределах вашего бюджета, иначе вас ожидает большое разочарование...

Если вспомнить о предсказании в момент важной встречи, а если вдруг ещё мелькнёт фигура высокой брюнетки, то как бы эта встреча не закончилась, останется ощущение сбывшегося предсказания. А о несбывшемся мы и не вспомним, потому что не о чем вспоминать. Не сбылось? Да нет, просто что-то помешало «сбыться».

Там же в Сан-Франциско обедал я в китайском ресторане. Когда расплачивался, получил всем известное печенько с предсказанием – форчин куки. Можно было бы не ломать печенько, не вынимать узенькую бумажку, на которой написано что-то относящееся исключительно ко мне и больше ни к кому, но соблазн слишком велик. Я тогда же подумал – интересно, кто придумывает все эти многозначительные фразы. Есть же, наверное, человек или даже группа людей, которые придумывают, обсуждают, исправляют, утверждают эти фразы.

Википедия говорит, что таких печенек производится по три миллиарда в год. Если исключить страны третьего мира, где эти печеньки не в ходу, то получится, что на каждого жителя Америки или Канады (где этих печенек производится 90%) приходится до десяти предсказаний в год. Довольно редко можно получить одинаковые предсказания, даже если обедаешь часто в китайском ресторане и большой компанией.

Я представил себе промышленное производство предсказаний. Большую электронную машину, которая продуцирует фразы, исходя из заданных параметров: благожелательность, умеренность, правдоподобность. Попробуйте сами придумать фразу, которую можно было бы напечатать голубыми или розовыми чернилами. Это совершенно конкурсное задание, надо будет как-нибудь предложить гостям посостязаться в остроумии.

Я так увлёкся своими рассуждениями, что даже не прочитал то, что было напечатано на узкой полоске вощёной бумаги. Я отламывал кусочки сухой корочки – печенье напоминает своей формой недолепленный пельмень, только внутри – пусто, вернее – предсказание, которое по сути своей та же пустота. Непрочитанную сентенцию я опустил в карман. Мне нравится растягивать удовольствие. Я подумал даже, как будет приятно однажды выгрести из кармана вместе с прочим мусором эту бумажку и тогда только прочитать, припоминая, когда я её получил; ведь тогда только можно будет решить, верно ли предсказание!

Я бесцельно блуждал по Сан-Франциско, нарочно выбирая самые безлюдные, самые бедные, самые грязные улочки, потому что все туристические красоты – ничто в сравнении с тем, как по-настоящему живут люди. А в своей массе люди бедны и грязны, но вариантов того и другого, т.е. бедности и грязи – бесконечное множество. Пивная бутылка, рваная газета, смятая коробка, растоптанная шляпа, выброшенный стул без ножки – всё это элементы истории, которые можно  связать воедино и тогда получится история чьей-то жизни.

Я брёл по улице и вдруг заметил внушительных размеров плоский ангар. Одна из его дверей была приоткрыта, за ней была темнота, но пахло ванилью. Из глубины строения доносился приглушённый рокот, похожий на урчание гигантского кота. Меня буквально втянуло внутрь. Я сам не понимал, как очутился в череде комнат, уставленных коробками с китайскими иероглифами на боку. Странно, что рабочий шум звучал в ушах, но работающих не было видно. Я заглядывал во все комнаты, расположенные справа и слева, коридор вёл всё дальше. Ощущение лабиринта стало пугать, я уже жалел, что вошёл в этот ангар, всюду были всё те же коробки и никого, только рабочий гул в ушах. По временам я слышал как будто бы голоса, но слов разобрать не мог; кто-то отдавал распоряжения, кто-то соглашался, иногда слышался вопрос, иногда резких окрик, но по-прежнему – никого.

Мне страстно захотелось увидеть хоть кого-то в этой странной коробке с железобетонными перекрытиями и стенами, за которыми слышались голоса, но куда я не мог попасть. Всё это напоминало склад какого-то нелепого предприятия, населённого призраками работающих людей. Я даже подумал, а не проломить ли мне стену! И представил себе, как изо всех сил бью кулаком в стену, она оказывается картонной, она рвётся под тяжестью моего веса, и я падаю в огромный контейнер, наполненный хрустящими, ломкими, запечатанными в шелестящий целофан форчин кукис. Я проваливаюсь всё глубже, меня заваливает этими легчайшими печеньками. Я дрыгаю ногами, чтобы выплыть на поверхность, я загребаю руками, но опускаюсь всё глубже. Мне кажется, что сам я становлюсь одной из таких печенек. Внутри меня образуется ни с чем не сравнимая пустота, мои руки и ноги втягиваются вовнутрь, тело моё переламливается пополам, а голова становится язычком записки, смысл которогой ускользает от меня, становится моим будущим. Моим или чьим-то ещё? Эта мысль настолько удивляет меня, что я вновь оказываюсь перед белой стеной с занесённым над головой кулаком, готовым ударить, проломить стену, упасть в контейнер с...

Но я удержался от удара. Иногда понимание приходит ниоткуда, точно включается лампочка (вот уж избитый образ!). Что написано на коробках, заполняющих комнаты этого предприятия? Среди иероглифов – единственное слово набранное латиницей: Benkyodo! Конечно! Я читал об этом в путеводителе! Иероглифы эти не китайские! Это японские иероглифы! Как же они прочитываются, я припоминаю, кажется: Тсижиура сенбей. То же, что и форчин куки, только по-японски. Производятся здесь, в Сан-Франциско. Всё сходится! Макото Хагивара из Японского Чайного сада в Голден Гейт парке называет себя первым в США, кто предложил посетителям современную версию форчин куки в 1890 году.

Я ногтями разодрал картон ближайшего ящика и из него посыпались узкие полоски бумажечек с надписями. Их было много! Тысячи! Десятки тысяч заготовок для миллиардов форчин кукис, которые будут произведены, упакованы, проданы, которые достанутся посетителям китайских буфетов и ресторанов. Эти короткие изречения будут прочитаны и выброшены, или сохранены, как курьёз, а кое-для кого станут руководством к действию, а для кого-то – заветной мечтой. Но всё это – не для меня. А где моё предсказание?

Тогда я достал из кармана полную жмень барахла: резинку для волос, монету, достоинством в один цент 1962 года выпуска, булавку, которую я храню на всякий случай, кубик со стёршимися точками, проездные таллоны, чек из магазина... а вот и она – бумажная ленточка из форчин куки:

Твоё счастье – в твоих руках.