Новый мизантроп-гуманист - 1

№ 1

Поздравляю! Новый Мизантроп-Гуманист в действии. В продолжении этого блога, я буду публиковать заметки об истории литературы Квебека и параллельно заканчивать то, что было начато Мизантропом

Жак Картье (1491-1557)

Что известно о Жаке Картье? О человеке Картье, я хочу сказать. А ничего! Никто не знает, каким он был. Добрым? Честным? Весёлым? Простодушным? Или может быть эгоистичным? Злым? Насмешливым? Каким? Можно ли судить о том из его писаний? В некотором смысле – да. То, как человек описывает всё, что происходит с ним и вокруг него наверное его характеризует, но точно сказать трудно. Забавно, что все его дневники написаны как бы со стороны, как бы не им, а кем-то, кто за ним наблюдал. Вместо «я» всё время употребляется «он», «капитан» и т.д. Так может это вовсе и не он писал? Или просто так было принято в 16 веке? Принято же было тогда называть отца, например, «son père», когда обращались к нему сын или дочь. Странно, но уж как-то так.

Не станем разводить турусы, обратимся лучше к фактам, к тому, что известно достоверно.

А известно, что в 1534 году из порта Сен-Мало вышло два корабля под командованием капитана Жака Картье. Корабли эти отправлялись в Северную Америку. Это событие засвидетельствовано документально и исторически неопровержимо. А что известно о капитане Картье до этого времени? Чем он занимался до своих сорока трёх лет, что подтверждало бы его репутацию опытного морехода?

Он родился в Сен-Мало за год до открытия Колумбом Антильских островов. Картье рос в атмосфере портового города, в то время это был один из самых известных портов Франции, куда прибывали корабли из самых разных стран. Эпоха великих географических открытий, что ж, каждый уважающих себя житель этого города должен был быть моряком...

Известно, что «некий» Картье в 1520 году женился на  Катрин де Гранш, дочери Жака де Гранш, который был одним из коннетаблей – высший офицерский чин – короля Франции, в то время Франциска Первого. Каким образом сумел Картье, не будучи дворянином, заполучить такую партию, которая позволила стать ему столь заметной фигурой в городе – загадка.

Двенадцать лет после этого события прошли незаметно ( в том смысле, что никаких сногсшибательных сведений о Картье нам найти не удалось, увы ), пока в 1532 году Жан Лё Венёр, аббат Мон-Сен-Мишель, не представил королю Франциску «Жака Картье, лоцмана-морехода из Сен-Мало, родственника финансового прокурора (который приезжал с инспекцией в аббатство Мон-Сен-Мишель, вот кем стал тесть Жака Картье!). Этот мореход, учитывая его путешествия в Бразилию и Тер-Нёв, может во славу короля повести корабли его Величества дабы открыть неведомые земли в Новом Свете».

Тер-Нёв с 1949 года входит в состав Канады, поэтому, вероятно, было бы смело называть сегодня Картье первооткрывателем Канады, если на острове Тер-Нёв до него побывали и Каботто и, ещё раньше, Лейфр Эйрикссон...

Пока ещё трудно утверждать с уверенностью, что Картье действительно сопровождал в 1524 году Верраццано в его хождении на корабле «Дофин» от мыса Страха, что в Северной Каролине, до Ньюфаундленда, но – вполне возможно. Доподлинно известно, что в Сен-Мало Картье несколько раз выступал в качестве переводчика с португальскими негоциантами, что в 1528 году супруга Картье стала крёстной матерью индейской девочки, названной «Катрин из Бразилии», что в своих дневниковых записях Картье многожды сравнивает индейцев Бразилии с индейцами Северной Америки. А ещё на одной датской карте 1605 года есть надпись: «Новая Франция (...) прибыл Джованни Верраццано, посланник короля Франции, убит дикарями. Затем, в этих же землях побывал Жак Картье, а после него, в 1525 году, Эстебан Гомез, нашедший там специи, но более рабов». О том же упоминается в реляциях иезуитов, в частности у преподобного отца Пьера Биара: «Жан Верацан прошёл вдоль берегов от Флориды до мыса Бретон, провозгласив сии земли владениями короля Франциска Первого, его покровителя (...) Норамбег и Акадия, кроме этих двух слов не осталось никакой памяти о тех землях, в ином названии – Канада, которая была открыта истинно Жаком Картье в 1524 году и десятью годами позже, его второе путешествие, в 1534 году (...) Тогда же вошёл в устье великой реки и узнал земли Канады. Его последнее путешествие было в 1534 году» (Реляции отцов Иезуитов 1616 год)

Реляции грешат неточностями, всё сказанное не может быть воспринято как исторический факт, но, так или иначе, а Картье действительно трижды провёл корабли короля Франции к Новой Земле и дальше, к Гаспези, где водрузил большущий деревянный крест с надписью «Да здравствует король Франции». Потом решил не рисковать, удовольствовался описанием того, что увидел залив Зноя, решив, что это путь в Китай, и вернулся во Францию. Второе путешествие было не таким удачным, как первое, когда он обернулся с попутным ветром туда-обратно меньше чем за полгода (20 апреля – 5 сентября). Ветра были всё больше встречные, приходилось маневрировать, отклоняться от курса, короче, вместо двух недель, как было в первый раз, путешествие заняло больше двух месяцев. Картье прошёл мимо устья реки Санге и бросил якорь у берегов Орехового острова (Isle-aux-Coudre), а когда высадился на Орлеанском острове, был встречен индейцами. Затем Картье вошёл в устье реки Святого Лаврентия и поднялся до самого острова Хошлага (нынешний Монреаль), где взошёл на гору и обозревал окрестности и видел непреодолимые пороги (ЛаШин). Встреча с обитателями этого, самого большого, острова на реке Святого Лаврентия тоже была знаменательной.

Ах, мы живо представляем себе эти встречи со слов Картье. Вот как он описывает первую, самую серьёзную и значительную:

В седьмой день месяца сентября, день Богородицы, после мессы, мы отошли от этого острова, чтобы идти выше по течению реки, а через семь или восемь льё начались острова и земли провинции Канады. Среди островов был один крупный, примерно десяти льё в длину и пяти в ширину. Там находились люди, которые вели лов рыбы, коей в изобилии в здешних водах, согласно сезонам, о чём мы ещё скажем позже. Когда мы бросили якорь между островом и землёй, которая северней, сошли на берег и взяли с собой двоих, бывших с нами с прошлого путешествия. Там нашли множество людей той земли, которые обратились в бегство и не желали приблизиться, пока Тайньоани и Домагайа не стали говорить им. Когда же узнали их, стали готовить великий пир, танцевали и совершали свои обряды. Иные, бывшие их старшими, взошли на корабль, принесли во множестве угрей и прочей рыбы, лепёшки из маиса, который им как хлеб в тамошних землях, и множество больших дынь. В тот же день стали прибывать на лодках той земли мужчины и женщины, чтобы увидеть и пировать с теми двумя, бывшими при капитане. Все были приняты, все пировали, все знакомились и обменивались подарками малой цены, но которым были весьма рады.

На следующий день, властитель Канады, называемый Доннакона, но к которому обращение агуахана, прибыл на двенадцати барках в великом сопровождении и стал перед нашими кораблями. Затем отослал десять барок и только двумя барками в сопровождении шестнадцати человек стоял перед нашими кораблями. И сей агухана начал тогда в виду меньшего из наших трёх кораблей большую речь и вещал с широкими жестами, удивительным образом сохраняя положение тела, что означало радость и спокойствие. И то же перед другими кораблями, достигнув же главного судна, на котором были означенные Тайньоани и Домагайа, говорил им, и она говорили ему; они говорили, что видели во Франции и какой приём им оказали, что чрезвычайно обрадовало этого владыку и он просил капитана дать ему руку для лобызания и приложился к ней лбом, что означает высочайшее почитание среди людей той земли. Тогда же наш капитан вошёл в барку упомянутого агухана и велел принести вина и хлеба, чтобы пили и ели люди агухана, что и было сделано, чему те были вельми рады. Более же никаких других подарков не было сделано тому владыке, ожидая более удобного случая в другой обстановке. (...)

Стоял сентябрь, погода была замечательная, ничто не предвещало серьёзных трудностей. Разговоры о Хошлаге будоражили его воображение. Возможно, Картье сожалел, что в первое своё путешествие не пошёл дальше, проявил слишком большое благоразумие. Возможно, что семейная ситуация переменилась к худшему, и ему не хотелось возвращаться, но только вопреки увещеваниям Доннаконы, он отправился вверх по течению реки, оставив один корабль и его команду в удобной бухте, недалеко от нынешней столицы Квебека.

Остров Хошлага населяли не то чтобы открытые враги, но и не друзья Доннаконы, скажем так, его противники. Чтобы Картье отказался от своего намерения вступить в контакт с другими ирокезами, Доннакона организовал целое представление, надеясь испугать французов, призывая на помощь местное божество Кудуаньи (этот эпизод был использован в одной из антологий для демонстрации нравов дикарей). Увы, напрасно. Он только раззадорил Картье. Путь к Хошлаге занял почти две недели, но принят Картье был 29 сентября жителями острова восторженно и он с ними сошёлся вполне душевно. Вот как он описывает эту встречу:

Мы прибыли на остров и более тысячи человек вышли встречать нас, выказывая самую искреннюю радость, так как мужчины танцевали с одной стороны, а женщины и дети с другой. После чего принесли нам великое множество провизии и тамошний хлеб, который бросали в наши баркасы, как если бы он падал с неба. Видя это, капитан сошёл на берег, сопровождаемый многими из его людей. Как только он ступил на землю, они собрались все вокруг него, поклоняясь ему. Женщины подносили ему детей, чтобы он дотронулся до них и был у них праздник, который длился более получаса. А капитан, видя их простодушие и гостеприимство, усадил женщин в круг и давал им латунные украшения и всякие мелочи, а части мужчин давал ножи. Потом поднялся на борт галиона, где отужинал и провёл ночь, в течение которой народ оставался на берегу,были во множестве костры, танцы, слышалось то и дело агияз!, что у них выражает приветсвие и радость...

 Почти месяц провёл Картье на острове Хошлага, знакомясь с окресностями и обычаями аборигенов. Затем вернулся в Стадакону(нынешний город Квебек), где ему пришлось зазимовать. Вот тут и узнали французы почём фунт лиха. Напрашивается сравнение с армией Наполеона, которая никак не могла знать заранее, что такое русская зима. Вот и в Квебеке с французами случилось нечто подобное. Холод, голод, цинга, болезнь, к которой они не были готовы. Половина команды приказала долго жить. Спасли французов индейцы, хотя к тому времени отношения с ирокезами уже стали довольно натянутыми. Обо всём этом говорится в бортовом журнале Картье.

Интересно посмотреть, какие фрагменты из дневников Картье выбирали авторы антологий. В антологии Камиля Руа, о котором мы говорили ещё в «Записках Мизантропа», приводится эпизод из первого путешествия Картье, когда он водрузил крест во славу короля, и крест этот символизировал присоединение этой территории к владениям французской короны. Разумно, с этого-то всё и началось. А вот в антологии Сержа Провенше мы находим описание диковинной рыбы – белуги, которой было много в те времена (теперь этот вид занесён в Международную Красную книгу); антология Мишеля Лорана, чтобы понравиться студентам, я так думаю, приводит отрывок с описанием того, как индейцы курили (табак или марихуану – не уточняется). А вот антология Вайнмана и Шамберлана приводит три текста из дневников Картье, и в каждом из текстов говорится об отношениях с индейцами, микмаками и ирокезами. В первом тексте говорится о том, что микмаки обещали ему не трогать установленный на их земле крест, второй текст описывает внешность ирокезов, а в третьем повествуется о том, как Картье получил от Доннаконы секрет приготовления отвара из хвои кедра, который и спас от цинги оставшихся в живых французов. Другими словами, этим авторам было интересно, как происходило общение команды Картье с местным населением и мне их подход наиболее симпатичен.

Было ещё третье путешествие, которое знаменовало собой попытку устроить колонию на земле Доннаконы. Но во Франции произошла смена королевской власти, отец передал бразды правления сыну, Франциску Второму, а тот распорядился устроением третьего похода в королевство Сагне по-своему: он назначил начальником экспедиции своего приятеля Роберваля, а Картье должен был во всём тому подчиняться. Тут, как говорится, нашла коса на камень. Картье отбыл первым, потому что у Роберваля не было надлежащего опыта. Правда, для колонизации Картье пришлось набрать команду из преступников, которых осудили на пожизненное заключение (нечто подобное было с освоением англичанами Австралии). Картье выполнил свою задачу, но поселение он решил основать в отдалении от Стадаконы, ведь в прошлое своё путешествие он заманил Доннакону и девять его ближайших подданных, в том числе и двух сыновей, которые уже прежде побывали во Франции, заманил и умыкнул, увёз их насильно. Никто из них не вернулся в родные места. Со слов Картье Доннакона умер, а остальные не захотели возвращаться, потому что предпочли остаться. Отношения с ирокезами уже в 1535 году были натянутые, а теперь, в 1541 и вовсе испортились. Впрочем, новый вождь Агона не слишком сожалел, что Доннакона скончался и некому оспаривать его власть... м-да!

Так вот, Картье уже возвращался, когда встретил возле Тер-Нёв прибывающие корабли Роберваля. Роберваль приказал ему следовать за ним, а только Картье, притворившись, что готов подчиниться и предупредив начальника, что ирокезы настроены враждебно, ночью поднял паруса и скрылся. Он вернулся во Францию в сентябре 1543 года. Как я сожалею, что теперь путешествие через океан занимает четыре часа самолётом!

Что осталось от той колонии? Кажется – ничего! Другая попытка колонизации произойдёт только шестьюдесятью годами позже. Самюэль Шамплэн, о котором мы поговорим в другой раз, подошёл к этому делу основательней Картье и Роберваля.

О последних годах жизни Картье почти ничего не известно. Вернувшись во Францию, он нисколько не был смущён фактом своего дезертирства и потребовал от казны 9 000 ливров (сумма не малая!), которую его племянник отсуживал в 1544 году, чему есть письменное свидетельство. В 1545 году выходит единственная опубликованная изначально на французском книжеца Картье, озаглавленная «Краткое описание действительных путешествий в Канаду, Хошлагу, Сагне и другие земли, с указаниями на нравы, язык и обряды аборигенов: примечательные и удивительные». В ней говорится исключительно о втором путешествии, что касается других путешествий Картье, то рассказы о них появляются на итальянском и английском языках уже после его смерти. При этом оригиналы этих дневниковых записей считаются утраченными. Жаль, конечно.

Однако больше королевская власть доверять Картье не могла. От его путешествий во французском языке осталось выражение «faux comme diamants de Canada», потому что Картье думал, что нашёл золото и бриллианты. Когда он решил ослушаться Робервиля, на его корабле были бочки c железным колчеданом и кварцем. Картье, вероятно, думал, что он по-настоящему богатый человек, богаче самого короля! Что ж, бывает и ошибёшься.

Зачем нужны литературные антологии?

Уже многие годы я неспешно работаю над созданием обширной антологии квебекской литературы, которая включила бы в себя основные произведения, своего рода «классику», квебекской литературы. Разумеется, что я первым делом ознакомился с имеющимися антологиями, начиная с Избранных фрагментов из произведений канадских авторов собранных Камилем Руа и изданных в 1934 году и заканчивая  наиболее полной и интересной антологией Лиз Говэн и Гастона Мирона Современные писатели Квебека, охватывающей только один период с 1950 по 1980 годы, что не совсем характерно для антологий, основанных на периодизации всего литературного процесса в Квебеке.

Надо заметить, что большинство антологий квебекской литературы – учебные. Они составлены для курсов квебекской литературы в колледжах. Таковы антологии Квебекская литература от истоков до наших дней (тексты и методика) Хайнца Вайнмана и Роже Шамберлэна (1996), Квебекская литература ХХ века (подготовка к критическому анализу) под редакцией группы преподавателей колледжа Мари Викторэн (1997),  Антология квебекской литературы Мишеля Лорэна (2000), преподававшего долгие годы в колледже Сен-Лорэн, и Антология квебекской литературы под редакцией Сержа Провенше (2007), преподавателя колледжа в Сен-Жером, и, последняя по времени публикации, Антология квебекской литературы Клода Вайанкура (2013) из колледжа Андре Грассе.

Интересно, что в средней школе в Квебеке литература страны практически не изучается. Иные преподаватели могут упомянуть то или иное произведение, но это совсем не то же самое, что было в русской школе, когда мы изучали отечественную литературу начиная с пятого класса и по десятый включительно. Или я ошибаюсь? Во всяком случае, подход к изучению литературы был гораздо серьёзней и вне контекста изучения русского языка. В Квебеке же литература служит в основном как подспорье для изучения французского. Курс квебекской литературы, если и даётся, то только в рамках программы колледжа, очень поверхностно и очень быстро – одна сессия и готово. Просто никакого уважения к собственной литературе. Но, уж, что есть, тем и рады. Хотя довольно странно говорить о самоопределении Квебека и не обращать внимание молодых людей на тексты, обладающие потрясающей воспитательной силой. Но вернёмся к антологиям...

Отдельно следует отметить критическую антологию Мишеля Эрмана Франко-канадская и квебекская литература (1992), а также монументальную четырёхтомную Антологию квебекской литературы под редакцией Жиля Маркотта (1978-1980).

Перечисленные антологии не исчерпывают список разного рода антологий, но примечательны тем, что охватывают более трёх веков различных форм письменности в той или иной мере связанных с территорией современного Квебека. Мы, чтобы понять основные этапы становления квебекской литературы, остановимся на шести антологиях, которые дают, каждая, свою периодизацию литературного процесса во франко-кандадской литературе. Мы рассмотрим прежде всего учебные антологии, а именно:  Вайнмана и Шамберлэна (1996), Мишеля Лорэна (2000), Сержа Провенше (2007) и Клода Вайанкура (2013), а потом уже обратимся  также к критической антологии Мишеля Эрмана (1992) и к антология Жиля Маркотта (1978-1980) в четырёх томах; она, безусловно, требует особого внимания.

Почему нас интересуют учебные антологии в первую очередь? Очевидно потому, что они дают тот материал, который станет основой для нашего восприятия квебекской литературы, чтобы оно соответствовало восприятию местных жителей (здесь есть над чем поработать, потому что в своей массе выпускники колледжей не знают своей собственной литературы^[1]); а нужно нам это соответствие затем, чтобы лучше интегрироваться в квебекский социум. Разумеется...

Все четыре учебные антологии дают общее представление об истории литературы в Квебеке, схему, которую впоследствии можно будет наполнить текстами упоминаемых авторов, расширяя рамки собственно антологии, где отрывки из произведений служат определённым учебным целям.

Что это за цели будет ясно из анализа антологий, но мы заранее знаем и можем легко угадать их: связать тексты выбранных авторов с историческими и социополитическими событиями, проследить преемственность текстов, литературные влияния и привязанности, определить литературные течения и школы (если таковые имеются), т.е. дать более или менее ясное понимание литературного процесса; авторы, за редким исключением, действительно говорят о том, что происходит в жизни общества.

Всё это сильно напоминает фразы из советского учебника литературы. Я же ставлю перед собой совсем иные цели. Мне важно составить антологию, которая только в какой-то мере соответствовала бы местному пониманию литературы, но была бы репрезентативна, т.е. давала бы представление о том, что было и что есть в литературе Квебека. Я хотел бы сосредоточиться на выборе авторов, на их биографиях, на том, что было бы интересно русскоязычному читателю. Иными словам, я заранее открещиваюсь от какой-бы то ни было поучительности. Пусть говорят, что я составляю не антологию, а каталог квебекской литературы, что эту антологию невозможно использовать в учебных целях, что она, возможно, даже антипедагогична, потому что многие произведения, включённые в эту антологию, не имеют не только прямого, но и косвенного отношения к социальным проблемам соответствующего периода. (продолжение в следующем номере)

---

[1] Тут мы можем сослаться на примечательную диссертацию Рено Пише-Верне (2010): https://papyrus.bib.umontreal.ca/xmlui/bitstream/handle/1866/4926/Piche_Vernet_Renaud_2011_memoire.pdf?sequence=4

А ещё мне довелось поговорить с выпускниками колледжей, но это отдельная тема, которой мы коснёмся много ниже.

Ответ на два стихотворения Константина Гинсбурга

 Вот первое: 

Я вышел из дому с обыденностью той,

Которая присуща безусловно,

Я поднял взор и наступил покой –

И в просветлённости какой-то словно...

Я уловил ничтожность суеты –

Настойчивость её и неизбежность,

И в тот же миг меня пронзила нежность,

И сладость ускользающей мечты!,

Я содрогнулся, и тотчас закрыл глаза –

И приютив в душе вселенский трепет,

Вознёсся притчею, и неба бирюза...

Окрасила младенческий мой лепет.

В мгновеньи все слилось в единый лад,

Означен был мой путь к самопознанью –

Ум просветлел, и «Гефсиманский Сад»

Лишь кротко призывал к Упоминанью.

Но взмыв мой кратким был, увы!

В цинизме пыл мой растворился,

Мой пафос в пух и в прах разбился,

И может правы были Вы –

Кто превозмог фантазий бренность;

Кто в будничность и в повседневность

Вкраплял привычные штрихи –

Где всё так мило и пригоже;

Где лишь взглянув на чьи-то рожи

(которые во всём так схожи)

Уже не веруешь в мечты!

Блажен мечтающий – но какова досада:

Что в этой благости одолженной на время,

Хотя и теплится душевная отрада,

Но уберечь её – мучительное бремя.

И эта мысль почти как откровенье,

Явилась мне в секунду забытья,

И повелел открыться веждам я –

Превозмогая негу и забвенье.

Я приоткрыл глаза и – всё преобразилось!

И сердце кажется по новому забилось,

Привычные черты дурманят... но манят:

Им вызов дерзостно бросаю –

На них всей плотью уповаю –

Они, Бог даст, и воскресят!!                           

Дорогой Константин,

Большое спасибо тебе за письмо, за тёплые слова, денежку получил, пригодится, когда будем в Штатах. Спасибо и за доверие, потому как не всякий решится отдать своё детище да ещё с пожеланием узнать, каково о нём мнение. Признаюсь, не просто было мне взяться за это стихотворение, потому как в суждениях суров, за что и прошу меня заранее извинить. Но не елей же лить?

Я воспроизвёл твоё стихотворенье, исправив лишь очевидные опечатки. Когда я его перепечатывал, можешь мне поверить, я читал его весьма внимательно. Мне хотелось уловить главное, смысл, ради чего было написано это стихотворение. Конечно, занятие это прегадкое. Сейчас же вспоминаются строки Маяковского, обращённые к Пушкину:

Нами
    лирика
          в штыки
                 неоднократно атакована,
ищем речи
         точной
               и нагой.
Но поэзия -
           пресволочнейшая штуковина:
существует -
            и ни в зуб ногой.

Означает ли это, что поэзия может быть сама по себе, вне привычных критерий логики? Что-то вроде бормотаний или воплей пифий в дельфийском оракуле? Когда познание не затрагивает логики, а нисходит неким озарением? И тогда поэтическое бормотание или, по-пастернаковски, «высокое косноязычье» оказывается самодостаточным.

Если всё это так, то и говорить не о чем. Но ты спрашиваешь моё мнение и, как человек честный, я не могу только восхищаться. У меня есть некоторые претензии к этому стихотворению, которые, я надеюсь, не испортят наших с тобой отношений.

Далее я опять буду переписывать твой текст, но на этот раз сопровождая его вопросами, без ответов на которые моё понимание текста не может быть полным. Итак,

Я вышел из дому с обыденностью той,

Которая присуща безусловно, (Кому? Чему? Дальнейшее игнорирует эти вопросы, а ответ на них только и может помочь понять эту фразу не связанную с...)

Я поднял взор и наступил покой –

И в просветлённости какой-то словно... (зачем здесь троеточие?)

Я уловил ничтожность суеты –

Настойчивость её и неизбежность,

И в тот же миг меня пронзила нежность,

И сладость ускользающей мечты!, (пронзили, потому что нежность и сладость, правда ведь? Иначе сладость оказывается сама по себе и бесплатным довеском-рифмой к слову «суеты»)

Резюмируя первую строфу, можно сказать, что выход из дома сам по себе факт довольно обыденный. Особенным можно считать действие «поднял взор», т.е. посмотрел на небо, после чего случилось нечто – осознание ничтожности суеты, которая, увы, настойчива и неизбежна. Осознание это каким-то неведомым образом связалось с ощущением нежности и сладости ускользающей мечты. Интересно, мечта сладостна только когда «ускользает» или вообще?

Я понимаю, что пересказывать стихи – подлость. Но что поделать, если иначе не удаётся указать на погрешности текста. Поэтическая речь, безусловно, отличается от всякой другой, но всё равно подчиняется законам грамматики и логики, таково моё убеждение. Она в первую очередь должна быть грамотной и внятной. Продолжим.

Я содрогнулся, и тотчас закрыл глаза –

И, приютив в душе вселенский трепет,

Вознёсся притчею, и неба бирюза... (это как? Как ты «вознёсся притчею»? я не помнимаю, прости. Опять многоточие, зачем оно?)

Окрасила младенческий мой лепет. (а это о чём? Обо всём, что было сказано выше?)

Замах-то, замах-то какой! Единение со вселенной, ощущение себя Богом! Прекрасно! Великолепно! Грандиозно! Вот бы ещё обойтись без лепета, какая пустая нелепица! Читаем дальше!

В мгновеньи все слилось в единый лад,

Означен был мой путь к самопознанью –

Ум просветлел, и «Гефсиманский Сад»

Лишь кротко призывал к Упоминанью.

Вот и хорошо, вот и чудесно. Так и надо. «Гефсиманский сад» надо понимать из Пастернака? Так и надо равняться на самых больших, на великих. И здесь тоже молитва, то же упование на милость Отца, и так же надо согласиться с Его волей. Потому «Упоминанье» более чем уместно. А дальше должно идти по нарастающей. Должно быть крещендо фортиссимо!

Но всё сложилось иначе. Ликование оборвалось практически не начавшись. Симфония сменилась скрежетом:

Но взмыв мой кратким был, увы! (увы!)

В цинизме пыл мой растворился,

Мой пафос в пух и в прах разбился, (а что же случилось? Почему так случилось? Зачем эти «растворился», «разбился»? зачем дальнейший лепет о чьей-то там правоте, хотя бы и на Вы?)

И может правы были Вы –

Кто превозмог фантазий бренность; (так это всё было только фантазией? Как обидно! Неужели никакого откровения?)

Кто в будничность и в повседневность

Вкраплял привычные штрихи (привычные, т.е. тоже будничные, такие же повседневные, так чего же их вкраплять, они же ничем не отличаются!)

Где всё так мило и пригоже;

Где лишь взглянув на чьи-то рожи

(которые во всём так схожи) (признаться, эти три строки настолько слабые, вялые, что лучше б их и вовсе не было)

Уже не веруешь в мечты! (Это откровенное признание себя побеждённым, бессильным, усталым, опустошённым, отчаянным...)

Блажен мечтающий – но какова досада:

Что в этой благости одолженной на время,

Хотя и теплится душевная отрада,

Но уберечь её – мучительное бремя.

(и не удивительно, что дальше пошли причитания о невозможности уберечь эту «благость». Всё это у меня лично вызывает глухое раздражение, как если б пообещали что-то большое, а в утешение дали конфетку, ну, извини, не получилось)

И эта мысль, почти как откровенье,

Явилась мне в секунду забытья,

И повелел открыться веждам я –

Превозмогая негу и забвенье.

( А вот здесь, хотя и слабо «почти как откровенье» - что это за «почти» ? – не понимаю, но всё же чувствуется активная позиция, желание стряхнуть с себя оцепенение и затаив дыхание ждёшь, что случится, когда всё это наваждение пройдёт... а заключительный аккорд, право, ошарашивает).

Я приоткрыл глаза и – всё преобразилось!

И сердце кажется по новому забилось,

Привычные черты дурманят... но манят: (вопрос – так что же преобразилось, если черты привычные? И почему они вдруг начали дурманить, ведь привычные... но манят??? А потом, почему, если ты бросаешь им вызо, ты на них же и уповаешь «всей плотью», и как, скажи, они могут «воскресить» божьей милостью?)

Им вызов дерзостно бросаю –

На них всей плотью уповаю –

Они, Бог даст, и воскресят!!

Всё. Попытаюсь кратко изложить то, что прочиталось мною в этом стихотворение.

Однажды, выйдя из дома, молодой человек ощутил всю тщету жизни – озарением! Он так испугался этого, что сейчас же закрыл глаза, всё ещё испытывая негу озарения. Но ощущение это быстро улетучилось. Ему стало ещё страшнее. Неимоверным усилием воли он заставил себя приоткрыть глаза и удивился, увидя мир преображённым, хотя и всё тем же. Парадоксальное, новое ощущение бытия в его душе выразилось желанием всё к чёрту сломать и всё сберечь, умереть, чтобы сейчас же воскреснуть. АХ, как странно, как всё удивительно и странно в этом мире. Любить его или ненавидеть, никак не могу решить. Остаётся только уповать на Божие провидение. Амен. Можно ли теперь то же самое сказать в стихах? Разумеется – можно! Давай попробуем. Давай оттолкнёмся от какой-нибудь детали, давай попробуем связать с ней это ощущение-откровение, давай будем говорить не вообще, а конкретно. Поверь, времена тютчевской поэзии миновали, философия и та стала жёстче и в некотором смысле примитивней.

Давай ещё раз перечитаем твоё стихотворение и найдём хотя бы одну конкретную привязку.

Я скольжу глазами по строчкам и не нахожу ничего, что могло бы стать образом, тем, что превращает просто слова в поэзию. Перечитывая, я вдруг осознал, что ищу я не твоих образов, а образов вообще, образов в моём понимании этого слова. Когда «на свете всё преобразилось, даже // простые вещи: таз, кувшин, когда //стояла между нами, как на страже, // слоистая и твёрдая вода...

Я ищу зримого, конкретного в стихах, а умозрительное только утомляет и потому раздражает. Вот ещё, у Галича, которого мы оба любим, стихотворие простенькое, на один только образ на четыре строфы. И то – в первой строфе – ничего, во второй – ах, хорошо – словно из всех песочных часов на свете, кто-то сюда веками свозил песок, в третьей – ничего, в четвёртой – опять то же, из песочных часов весь этот песок! Скупо, всего один образ, но как хорошо!

Вспомни:

На этих дюнах, под этим небом,

Наша - давным-давно - началась судьба.

С пылью дорог изгнанья и с горьким хлебом,

Впрочем, за это тоже:

- Тода раба! (на иврите  - большое спасибо. И, кстатит, большое спасибо, что это на стало рефреном, хотя могло бы стать и это было бы ужасно)

Только

Ногой ты ступишь на дюны эти,

Болью - как будто пулей - прошьет висок,

Словно из всех песочных часов на свете

Кто-то - сюда веками - свозил песок!

Видишь - Уже светает над краем моря,

Ветер - далекий благовест - к нам донес,

Волны подходят к дюнам, смывая горе,

Сколько - уже намыто - утрат и слез?!

Сколько Утрат, пожаров и лихолетий?

Скоро ль сумеем им подвести итог?!

Помни - Из всех песочных часов на свете

Кто-то - сюда веками - свозил песок!

Итак,... чертовски трудно сказать что-то путёвое. Я очень надеюсь, что эти странички не обидят тебя. Я-то знаю, что и у твоей поэзии есть право на жизнь, что невозможно всех – под одну гребенку! Просто у меня несколько отличное от твое понимание поэзии, всего-то и делов, как сказалось у того же Галича, помнишь?

"Не судите!" 

И нет мерила, 

Все дозволено, кроме слов... 

Ну, какая-то там Марина 

Захлебнулась в петле - делов! 

"Не судите!" 

Малюйте зори, 

Забивайте своих козлов... 

Ну, какой-то там "чайник" в зоне 

Все о Федре кричал - делов! 

 



А вот и ещё одно стихотворение Константина Гинсбурга



Хотеть – нельзя,

Желать – опасно,

Мечтать – не каждому дано.

Любить – и трепетно и страшно.

Платить за всё нам суждено.




И заплатив за всё с лихвою,

Ничтожность помыслов кляня,

Всё ж не приемлем мир покоя

В извечном бегстве от себя.




И в бегстве этом есть стремленье – 

Пропасть в безчувственной глуши,

Забыв, что только в откровеньи

Наш путь к познанию души.




И может быть дорога эта

Средь нас не каждому ясна?

Быть может мы лишь пробудились

От летаргического сна?




Но нет, увы. Не так всё это,

И нас нельзя разубедить,

Мы верим в то, что лишь поэты

Всё это могут ощутить.




И, отрешившись от мечтаний,

Заколотив души окно,

Отходим в мир, где нет желаний,

Есть лишь томление одно.




1

Томление уж это не прогоним, 

И, подавив всё лучшее в себе,

Ропщем, страдаем, мучаемся, стонем,

Так и не бросив клич своей судьбе.

2

Томление – нам сладко это бремя,

И, подавив всё лучшее в себе,

Не ведаем, что лишь теряем время

Не в силах бросить клич своей судьбе.




Дорогой
Константин,

По сути ты,конечно, прав, и твои поэтические рассуждения достойны одобрения. Я со своими
суждениями могу показаться тебе занудой, которой за деревьями леса не видит.
Но, что поделать, если сам я себя воспитал так, что не могу не уважить форму
стихотворения, не могу не заметить слабость иных рифм, общие места, веками
наработанные шаблоны, которые так трудно отринуть, ведь они составляют самую
суть языка. А вот с чего начинается поэзия? На этот вопрос Николай Глазков,
нон-конформист, отвечает так:

Поэзия начинается с нового года, 

С традиционного поворота 

Солнца на лето, зимы на мороз, 

Со смеха поэта или со слез. 

С восхода, а если надо, с заката: 

Поэзия разнообразьем богата! 

Поэзия начинается с ледохода, 

С первого парохода 

И с Дон Кихота, 

Которому почему-то охота 

Залезать в холодную воду. 

Поэзия начинается с новизны, 

Когда сочиняются сны весны. 

Поэзия начинается со всего 

И не пугается ничего.




В этих простых строках – самая, на мой взгляд, суть поэзии. Она, понимаешь ли, вещественна,
она зрима, а не умозрительна. Я должен УВИДЕТЬ почему 

Хотеть – нельзя,

Желать – опасно,

Мечтать – не каждому дано.

Любить – и трепетно и страшно.

Вот тогда я буду согласен заплатить за всё! Вот тогда строчка станет для
достоянием, сокровищем, которым, однако, мне захочется поделиться, потому что
тогда оно умножится! Потому-то и заучивали стихи наизусть, разве нет? Чтобы к
слову сказать, чтобы сделать наши рассуждения зримыми для других. Тогда я будут
терпеть приблизительную рифму «опасно-страшно» и жутко избитую «дано-суждено».

Я не то что «рукою мэтра» думаю исправить то, что у тебя сказалось, но вот
у нас сейчас зима без прикрас, холодно, ветренно, снег такой жёсткий, что лежит
ледяной коркой, а если проломить – под коркой – сухой и мелкий, как соль
нулевого помола. Дома, улицы, весь город, кажется, застыл. Смотрю в окно –
прохожих нет, понимаю, их и быть не может. Разве что собака заставит какого-то
бедолагу выйти на улицу. И он торопит собаку, ну же!, холодно ведь! 

Я смотрю на голые кусты, на ветви сосны напротив, на машину в снегу. Я
читаю твоё стихотворение и пытаюсь понять «почему?» и что с того, что за всё
надо будет платить?

И что за сумятица у тебя в душе, если ты «заплатив с лихвою» казнишь себя за «ничтожность
помыслов»? Откуда это недовольство жизнью и чего бы ты хотел от жизни, если «не
приемлешь мир покоя»? Не будучи психоаналитиком, всё же могу заметить, что
концепт «бегства от себя» имеет некоторую слабину, просто потому, что от себя
убежать всё равно не получится, так зачем и пробовать? А ещё я никак не могу
ухватить, что именно «всё это», что дано ощутить только поэтам?

Я представляю ситуацию так: сидит чудак дома, никуда не хочется, ничего не хочется, хандра.
Вот пожелать бы чего-нибудь, да только зачем? Может, чайку выпить? Да нет, не
хочется. Может, чего покрепче? Только знает он, что то будет «грустное» вино.
Может, книжку почитать? Надоело. Всё одинаково. По телевизору – одни ужасы или
нарочитое веселье, точно пир во время чумы. Всё – мрак, беспросветность,
какая-то «бесчувственная глушь». Я, разумеется, утрирую, но такое состояние
случается с каждым. Надеюсь, ты не возводишь его в принцип?

Есть один очень хороший писатель, Сержио Кокис, бразилец, который, после долгих блужданий по
миру, поселился здесь, в Монреале. Его первый роман, самый яркий, на мой вкус,
«Зеркальный павильон» оставил ощущение контраста – горячей, фестивальной
Бразилии, чувственной и потому несколько развратной и холодного, вымороженного
Квебека. Но в обоих случаях – та же безысходность, то же «томление», которое,
одно, и есть истинно человеческое, как ты замечаешь.

Кстати, в вариантах с томлением, в обоих – чудовищных перебой ритма, такой диссонанс,
который, увы, ничем не оправдан. Опять же это только моё мнение.

Другой пример, который, как мне кажется, связан с твоим стихотворением – комедийный сериал No Tomorrow. Молодой учёный после многих вычислений пришёл к выводу, что через 9
месяцев метеорит столкнётся с Землёй и будет нам всем крышка. Как прожить
оставшееся время? А если представить, что вся наша жизнь – это ожидание
метеорита и «крышки»... как нам её прожить? Вот он и предлагает – мечтать и
дерзать, добиваясь реализации мечты, при этом мечты могут быть самые дурацкие,
главное – их осуществление. Очень забавный сериал, в котором, при желании,
можно найти глубокий смысл.

В нашей среде, когда я учился в университете, было принято отвечать стишком на стишок. Это
очень хороший принцип, во всяком случае, мне он очень по душе. Вот мой ответ:

У чёрной памяти

Лучше не спрашивай,

Что было светлого, 

Что было нашего!

Слышишь? Прислушайся,

Что это щёлкает?

Ножницы солнца ли



Режут нам шёлк небес.







В том смысле, что
«гляди, голубарь, веселей»!