Мизантроп - 52

№ 52

О поэзии и вообще

Как приятно получить коротенькую весточку от почти мифического Второго. Он опять оказался в Кисловодске, прямо герой нашего времени, общается с Третьим, ходит на какие-то левые семинары, где на равных говорит с нашими прежними преподами. Они, как я понимаю, от него без ума, что ж в этом удивительного? С ними он говорит учёным языком, а со мной – вот – поэтическим:

Окно бильярдной лижет глетчер

Клыки чистейших изумрудов

А я сижу с кофейной чашкой

И в свитере верблюжьей шерсти

Нет одиночества коньячней

Нет санатория пустее

И плачет телескопом глетчер

В мою растресканную чашку

Тут меня несколько смущает определение «растресканную»: либо у меня, либо у Второго уже стали заметны признаки потери родного языка (чёрт, кажется, я выражаюсь несколько вычурно, кажется, уже не совсем по-русски!)

===

Мосье

Это уже продолжение письма-стишка.

Иоахим умер

Никто не принесет нам фиалок

Эльбрус верблюдом

Как рыбу ножом

У него отрасла борода

И античный конногребневый шлем

Это из магической горы

Я не поехал сегодня в Пятигорск

Иначе увидел бы Третьего

Он курит курит курит

Я увидел себя

В библиотеке между

Биллиардом и книжным шкапом

Ледник лижет окна

Огненным языком

И смешной телескоп

Оптическая зубочистка

А вот почти праздничный текст от 23 февраля 2016. И опять я очарован, хотя очарование моё – буднично. Вот текст, который живо напомнил мне текст перевода песни Рамштейна. Марина Козлинова увлекается немецким и сподобилась на подстрочник. Хотелось бы поставить оба текста рядом, но это такая типографическая заморочка, что – ну её! Сперва от Второго, потом от Козлиновой. По приколу.

                   1

Прикованная к пулемету

Немка в черной коже

В твой вишневый рот

Вонзил я уральский штык

И вывалилась сибирь

Перламутр в фазанах

Из узкого живота

                   2

Раскаленный пулемет

Мертвым телом охлаждая

Немочка моя лежала

Приоткрыв вишневый рот

Сука хрипло я сказал

Вытирая нож трофейный

И эсесовский кинжал

Узко вскрикнул в портупее

                   3

На белоснежной жопе

Плоский орел

Вскрыть штыком консерву

Голубоглазую

Кисет самогон партбилет

Русская меланхолия

Вчера я приехал в берлин

                   4

Я вчера приехал в берлин

Белокурое пиво взял

Посмотрел на унтер ден лин

Ден и зверей вокзал

Я сказал здесь пиво жолто

А у липы нежна кора

И спустился в квадратный бар

Заказать аэлиту со льдом

А вот текст из Рамштейна. Понимаю необходимость сократить, ведь невозможно воспроизвести песню буквально. Так вот, что получается :

Ты,

У тебя есть

У тебя есть я

Ты,

У тебя есть

У тебя есть я (как пел, да и поёт, надеюсь, Псой-Короленко, о котором развёрнуто упоминалось в предыдущем номере Мизы, так я сокращаю Мизантропа – Припев, два раза, припев, два раза – знаете,по какому поводу?)

Ты меня спросил,

Ты меня спросил,

Ты меня спросил и я ничего не ска-зал. (припев, два раза)

Хочешь, пока смерть не разлучит,

Быть лояльным на все дни (как на всю голову)

Нет... Нет!

Хочешь пока смерть не разлучит

Быть лояльным на все дни (припев, два раза)

Нет... Нет!

Хочешь, пока смерть не разлучит,
Они любят и плохие дни...

Нет! ... Нет!
Хочешь, пока смерть не разлучит,
Быть верным?
Нет! ... Нет!

Ты,

У тебя есть

У тебя есть я (припев, шесть раз)

Ты меня спросил,

Ты меня спросил,

Ты меня спросил и я ничего не ска-а-а-а-зал.

Великий текст. Какая тут может быть ассоциация с текстом Второго. «А вот так вот» - в духе Второго ответил бы я.

Привет от Майского

Майский, как всегда, великолепен. Он прислал мне и итальянский текст, но это был перегиб. Он прислал мне прослушку. Это был приятно.

Прослушка:  https://www.youtube.com/watch?v=eg-ujxTidnA

Canzone da due soldi

Он прислал мне и подстрочник. Но тут мы ограничимся одним куплетом, ладно?

Песня за два сольдо (переводчик Олег Лобачев)

Прошу вас, синьоры, послушайте меня,
Даже если моя бедная песенка стоит два сольдо.

На старых улицах переполненного квартала
Около полудня или на закате солнца
Аккордеон и немного расстроенную скрипку
Довольно часто случается услышать.
...

Но главное, он прислал мне свой «переклад». Вот он! Разве не восторг?!

Двухгрошовая Песня (перекладчик Андрей Ермаков)

От перекладчика: коль есть Трехгрошовая Опера, пусть будет и Двухгрошовая Песня.

Брехт не выдаст, свинья не съест.

Канцону спою за два медных гроша.

Сеньоры, подайте, ведь жизнь – ни шиша!

Спою средь убогих и пыльных домишек

Где бесится солнце и плавит людишек
А днем моя скрипка сгорает дотла…

Два сольдо, сеньоры, всего только два.

Расстроен я, скрипка раскроена летом
Расстроены струны, расплавлены светом

Ей в помощь растянут гармони меха…

Два сольдо, сеньор! И ступай без греха.

Коль нравится песня, так пой же со мною

Занятный мотивчик, где строчки любовью

Пропитаны страстной и жизнь так ясна,

Как пара монет, как в оконце весна.

Забилось сердечко - слова хоть просты,

Но душу мне тешат, а в ней только ты.

И время с тобой, что уже не вернется,

Монеткой укатится, сон оборвется.

Но, песню услышав, ты глянешь в оконце,

А там две монетки, два маленьких солнца

Свозь прах мостовой словно вздох в небеса

И песня, которой не будет конца.

Пусть песенку эту подхватит полсвета,

Она все ж вернется на улочку эту.

Где средь потемневших от века вещей

Даруется счастье за пару грошей.

+++

И больше ничего не скажу. Пусть очарование пребудет с вами.

Аджютор Ривар (1968-1945)

Что-то давненько мы не знакомили наших читателей с забытыми авторами. В Квебеке таких много. И не удивительно. Что можно сказать, например, об Аджюторе Риваре?

Был он адвокатом, но страстью его была лингвистика, в особенности же – французский язык в Канаде. Мне, как преподавателю французского, это близко. Будучи адвокатом, он должен был говорить, и не просто, а так, чтобы все в зале суда не только понимали его, но следовали бы за его мыслью, были захвачены её, потрясены, ошеломлены так, чтобы немедленно вынести оправдательный приговор, а потом ещё долго повторять его фразы друзьям и знакомым, смакуя их глубину и прозрачность – Байкал да и только.

На интернете легко найти его «Искусство Говорения» (1898). В самом начале Ривар говорит об уникальности его трактата, первого в своём роде в Квебеке, да и в мире, потому что этот трактат представляет собой всю сумму знаний в этой области да к тому же в доступной простому читателю форме. А вы почитайте. Может, убедитесь.

Тогда Ривар был ещё простым адвокатом. А восемь лет спустя он, вместе с Джеймсом Геддесом, профессором-лингвистом Бостонского университета, выпускает «Библиографию Говорения на французском языке в Канаде». Это довольно объёмное издание содержит в себе исторические справки о всех книгах, изданных до 1906 года, в которых так или иначе трактуется вопрос французского языка в Канаде. Открывается эта книга выдержками из книги священника-иезуита Леклерка 1691 года «Начало привития христианской веры в Новой Франции» - прелюбопытно. Всего же 585 справочных статей. Опять же – доступно в сети.

А вот в 1923 году Ривар, уже апелляционный судья, профессор юридического факультета, действительный член Королевского Общества в Канаде издаёт трактат о свободе печати в Канаде, исторический аспект, социальный и правовой, законы связанные с  административной ответственностью и те, которые могут упечь за решётку на десяток лет, а то и пожизненно (такое тоже возможно – свобода печати, оно, конечно, дело хорошее, а и небезопасное).

И вот уже 1930 год. Ривар возвращается к своей магистральной теме «говорения на французском» и, уже в качестве бывшего генерального секретаря в паре с действующим генеральным секретарём Общества Французского Языка в Канаде, издаёт обширный глоссарий (700 с лишним страниц). Кладезь удовольствия для такого маразматика, как я. У Высоцкого было «открою кодекс на любой странице, и – не могу – читаю до конца». Рекомендую. У Ривара вы найдёте массу весьма примечательных слов, которые до сих пор в ходу в квебекской глубинке.

Что же касается его писательских талантов, то вот – две книги рассказов, обе озаглавлены почти одинаково «У нас» (1914) и «У наших людей» (1918) – скромно. И рассказы всё больше нравоучительные. Да, пожалуй, можно один представить на высший читательский суд. Пусть осудят адвоката, судью, профессора и прочее в том же духе.

Заколоченный дом

(из сборника «У нас»)

Когда мы были детьми, этот дом пугал нас; мы боялись подойти к нему близко.

А калитка между тем была не заперта. Да что там не заперта, её вовсе сорвало с петель и она валялась на земле. И никого, кто мог бы остановить нас! Возвращаясь из школы или из церкви (в которой мы бывали чуть ли не ежедневно, готовясь к нашему первому причастию), мы проходили мимо этого дома, находившегося как раз на полдороги к дому, а ведь можно было бы присесть у крылечка. Тем более что и сад, хоть и запущенный, а был полон слив, черёмухи и яблок, а то ещё и крыжовника, и всё это зрело под солнышком, и было полно цветов, всё росло, впитывая росу и солнечное тепло, всё расползалось по аллеям вперемшку с сорняками и всем этим можно было бы наслаждаться. Ни хозяина, ни сторожа – брошеный дом! Но мы проходили мимо, мы никогда не останавливались, это был заколоченный, проклятый дом и мы его боялись.

Стоял он на краю дороги точно могила. Доски, грубо приколоченные к окнам и двери, перекрывали доступ в это унылое жилище. Никогда не вился дымок над его кирпичной трубой. Никогда солнечный луч на играл на его пороге. Ни огонька в его закрытых глазах. Слепой и глухой стоял оставленный дом, безучастный к игре света на полях и стрекотанию насекомых на лугах; холодный и немой стоял он и ничто не могло вывести его из беспамятства, ни человеческий голос не пробуждал эхо в его душе. Но по ночам, разве не приносил ветер со стороны этого мёртвого дома жалобные долгие стоны? Многие слышали.

Кто-то из мальчишек предложил однажды отодрать одну из досок и заглянуть внутрь. Да только кто ж отважится? Может быть под той крышей творилось нечто невообразимое; за заколоченными окнами наверняка таились неведомые тени; что если по ту сторону окна мы увидим чей-то гроб, мертвеца в тёмной комнате, свечи вокруг! Вечером мы переходили на противоположную сторону дороги, старались не смотреть на этот дом, боясь вдруг увидеть что-то такое.

Действительно ли заброшенный дом населяли привидения, как рисовалось нашему детскому воображению? Нет, конечно, но память овевала эти стены и души предков стенали в глубине пустых комнат.

Когда-то дом этот не был проклят, когда-то в нём жили и радовались, смеялось множество детей и их веселье передавалось дедам. Этот дом жил трудом, и труд давал смысл проходившим дням и укреплял души. Из века в век сыновья наследовали дело отцов и всегда земля давала им всё необходимое. Люди рождались, жили и умирали под этим кровом, теперь заколоченным. И если кто уезжал, то всегда взгляд его ждал увидеть через открытое окно то же поле, ту же родную рощицу.

Но однажды устои рухнули, в душе сына не нашлось места душам его предков. Он прельстился поиском менее тяжкого труда, не захотел более возделывать землю в поте лица своего. И земля отвернулась от него. Не стало в доме хлеба. И сын, уже лишённый корней, проклял землю, которой и самой было тягостно её тогдашнее бесплодие. А сын, ослеплённый миражом лёгкой жизни, решил покинуть родные места; он продал скот, продал мебель, продал обиход фермы; затем, как заколачивают гроб, заколотил двери и окна отцовского дома. И ушёл...

И с тех пор дом стоял пустой, заколоченный, почти проклятый, стоял, пугая детей, вселяя тоску в соседей, как бельмо на глазу всего прихода.

Те, кто уезжают, бросая всё, понимают ли они, что творят? Понимают ли, что оставляют свой пост и становятся дезертирами, отступниками, не желая продолжить святое дело отцов? Думают, что оставляют позади только четыре стены и крышу над нами? На деле же то, что они оставляют, от чего отрекаются – гораздо больше: это их родная сторона, для одного – холм, для другого – долина, и тоже – люди, приход, церковь, где молятся, преклонив колена, земля, которая хранит останки их предков, пашня, поднятая дедами, ставшая плодородной благодаря их тяжелейшему труду. Это кладезь семейных традиций, привычный ход домашней жизни, память о прошлом, вера в настоящее, родные речения, как знать... то, что они бросают – это всё отцовское наследие, это их родина!

И всё-таки, о Мать-земля, я прошу тебя, не проклинай отступившихся от тебя. Не все они без стыда. Если кто-то и отрёкся от тебя, забыл тебя в дыму городов, то для многих разлука с тобой мучительна, для многих отъезд их был вынужденным и они в душе своей остаются верны тебе, помнят и любят тебя тем сильней, чем горестней их изгнание. Жалей их, о Земля, где бы они не страдали – они всё ещё твои сыновья. И на чужбине они живут твоей душой, не могут жить иначе, как научили их в детстве.

Верь в них, благодатная наша Земля! Если станет им невмоготу и однажды Провидение возвратит их в родные края, прими их, будь к ним снисходительней. Чтобы отпраздновать их возвращение, взрасти свежих цветов по обочинам дорог, овей поля твои тёплым светом, сделайся зеленей и тем ещё прекрасней. А затем откройся им, позволь лемехам легче взрыть твою почву, прими посев и верни его сторицей, наполни их радостью и признательностью, блудных сыновей твоих. Пусть колос будет высок и тяжёл, пусть рощи наполнятся приветственным шумом, пусть распахнутся окна, пусть проветрится дом и наполнится запахом хлеба и свеженого сена!

===

Вот тебе, бабушка, и весь сказ. Надо сказать, что в начале 20 века исход из деревень был таким, что даже хуже, чем в России. Здесь индустриализации велась капиталистическими т.е. ударными темпами. А Ривар, что ж, был он истинным католиком, церковь призывала людей не рыпаться, вот он и исполнил наказ церкви. По ощущению – не адвокат, а священник сообразил этот текст.

Вообще же тема брошеного, оставленного, заколоченного дома – одна из ведущих тем той эпохи. Я даже подумал, не пообещать ли Читателю подборку текстов на эту тему. Вон их сколько... а что? Торжественно обещаю!

Кто я?

Вот это да! А мне казалось, что на этот раз угадать будет совсем не трудно. Да посудите сами: во-первых, я сразу сказал, что это автор, литератор, во-вторых, что был он третьим ребёнком, потому особенно желанным, что первые два померли, в-третьих, что учился он в привилегированных школах-университетах, в-четвёртых, что добровольцем ушёл в армию, где оказался при генерале чем-то вроде личного секретаря. Наконец, что тяготел он к аристократии, но аристократией же и тяготился. Это читается во всех его романах. Что сам стал он аристократом, но понимал это скорее как аристократию духа. Ещё бы, знаменитый писатель! Классик! Так как же вы не можете угадать?

Ладно. Скажу ещё: женился он на настоящей аристократке, богачке. Разумеется, её семья не слишком жаловала нашего автора, пока он не получил литературное признание, пока его писания не стали на вес золота. Ох, как он кутил в эпоху, когда безработица косила ряды трудящихся! А как кутила его жена! Чего они только не выкидывали вместе! Каких только фортелей не ждала от них подкая на скандалы жёлтая пресса! Они и скандалили, крепко выпивали, но жили напоказ в своей вилле, построенной в средиземноморском стиле.

Его жена стала прототипом большинства его героинь. Понятно, что смотреть в кривое зеркало писательского воображения – приятного мало. Не это ли свело с ума его красавицу жену? Или всё же запрещённый в ту эпоху алкоголь? Совсем по другому читаются романы, когда знаешь, хотя бы поверхностно, биографию автора.

Так кто же он, этот классик... чуть не проговорился. Жду ответов – сильно сказано!

felixmisanthrope@gmail.com