Мизантроп - 35

№ 35

Записки усталого человека

Литературное завещание

О том, что я понимаю под литературой, принципы литературного творчества, мои предпочтения, любимые авторы и вообще о любви к литературе.

На самом деле мысль о литературном завещании возникла из желания как-то оформить нотариально наши владения,  в том смысле, что не хотелось бы оставлять нашим детям в случае нашей внезапной смерти кучу долгов и связанных с этим обязательств. Конечно, у нас практически ничего нет, это усугубляет наше положение. Т.е. надо так всё оформить, чтобы наше «ничто» стало хоть «чем-то». Идея замечательная, надо бы посоветоваться со знающими людьми. Но пока жареный петух не клюнул, гром не грянул, рак не свистнул, я решил оставить своим детям хотя бы литературное завещание, в котором подвёл бы итог моей литературной деятельности, какой-никакой, а я всё же литератор (узнали цитату?, ну, ничего, не важно). Если что-то переменится в корне, если статус литератора мне покажется смешным (а я близок к этому), короче, надо будет, добавлю-изменю ко времени, но пока – что есть, то и есть. И дал бы я им кое-какие советы. А уж станут они внимать им или не станут – меня не касается.

Итак, я завещаю своим детям всё своё творчество, всё, что успел накропать. Пусть делают с ним, что хотят. Единственно о чём хочу предупредить я своих детей: не думайте, что на этом можно заработать. Забудьте об авторских правах, которые, безусловно, ваши, забудьте о них вообще, потому что я считаю их явлением пакостным, недостойным. Прежде, пару-тройку веков назад, использовать сюжет, персонаж, преиначить стихотворение или даже роман не считалось зазорным. Ни зазорным, ни позорным. А теперь все так трясутся над своими «правами» - просто противно. Если вам что-то нравится или это «что-то» просто нужно для чего-нибудь – берите, не обязательно цитировать, не обязательно ссылаться на меня. Поверьте, мне будет только приятно, если вы, благодаря мне, достигнете новых вершин. Сам я предпочитаю безвестность. 

Помню один эпизод, когда я решил поступать в литературный институт в Москве на переводческий факультет, оставил я рецензенту Баранову цикл стихов Тринадцать месяцев замечательного немецкого поэта Эриха Кестнера. Мне отказали, мол, слабоваты стихи, а пару-тройку лет спустя я обнаружил их в сборнике поэты ФРГ. Тогда я страшно огорчился, прямо до слёз. Но как я мог доказать, что это – мои стихи, вернее, мои переводы стихов Кестнера. Я просто убить хотел того сраного рецензента, который прислал мне отказ, а стихов обратно не прислал. Такое скотство! А теперь я говорю – да Бога ради! Очень рад, что стихи Кестнера стали хоть чуточку известнее. Не думаю, что очень много людей их прочли, но те, кто прочли, конечно стали на тринадцать стихотворений богаче. Возможно, они могли бы использовать понравившиеся им образы, пусть даже бессознательно, но всё равно это – движение в литературе и это – прекрасно! Поэзия – не дойная корова. Резюмирую: авторские права – ваши, наплюйте на них.

Я завещаю своим детям мои переводы, на публикацию которых у меня нет «прав». Они появятся, «за давностию лет». Я не спешу и им не советую. А настоятельно советую овладевать языками. Известно, что каждый новый язык – это ещё одна жизнь. Вот Есенин чурался иностранных языков, мол, это мешает ему сочинять на русском, думать по-русски. Брехня! Не верьте, это только поза лентяя. Весело же ему, неучу, было разъезжать по Америкам, не зная английского. Впрочем, я Есенину не судья. Он, как не крути, великий поэт. Но ведь и Пастернак не был маленьким поэтом, а Гёте переводил, корпел, и Шекспиром не брезговал. Вообще из значимых поэтов переводами не занимались только Есенин да Маяковский, оба – самоучки, видно, так обстоятельства сложились, а все прочие за милую душу причащались иноязычной поэзии. Вспомните у Арсения Тарковского: «Ах, восточные переводы, как болит от вас голова». Тридцать лет был в переводчиках, пока не почувствовал, что может и своё опубликовать, не стыдно, вот оно – мастерство: чёткость строки, точность в словах, размер, ритм. Строго, красиво, волшебно! Учитесь на переводах, состязайтесь в переводах, сравнивайте, не жалея превосходных степеней для других, будьте строже к себе, дети мои. Дерзайте, переводите наново Фауста, думаете, будет хуже, чем у Пастернака или  Холодковского? Бросьте! Будет – иначе, а значит – здорово!

Ещё хочу сказать о разделении поэзии и прозы. Оно, конечно, условное. Бывают же стихи в прозе и они бывают дивно хороши. А вот проза в стихах, хоть и возможна, а всё ж – дурость. Бывает волшебная поэтическая проза, которой незачем рифмоваться и искусственно подстраиваться под определённый ритм. Это лишнее. А вот найти свой слог, свою интонацию, а вот найти, прочувствовать особый язык для выражения казалось бы обыденных вещей, помните: «на свете всё преобразилось, даже простые вещи, таз, кувшин, когда стояла между нами, как на страже, слоистая и твёрдая вода...» Это, вы скажете, гениальные стихи. Я соглашусь с вами, но не даром я записал их на манер прозы. И в прозе надо добиваться особого поэтического звучания. Только это звучание и может стать золотым яичком на голубой тарелочке, которое покатится вдоль каёмочки и ты увидишь и диких лебедей, и кащеево царство, и Ивана-царевича в заколдованном саду, и гномов, и троллей, и всё на свете. И поэзия и проза смыкаются в сказке. Рассказывайте всё, что хотите, но рассказывайте как сказку и обретёте поэзию в прозе. Не чурайтесь волшебного, потому что сама жизнь – волшебна.

И ещё – не будьте серьёзными, не будьте слишком серьёзными, иронизируйте и над собой тоже. Писать посмеиваясь интересней, увлекательней. Улыбайтесь, потирайте руки, вот сейчас я ему выдам, он у меня узнает, получит по полной программе и у вас получится хорошая, усмешливая проза и самую малость дурашливые стихи. Вот я нашёл в Нашей идеологии месьё Второго выписанные рукой господина Майского две строчки: «Нам много есть куда идти // Даже если идти уже некуда». В этих строчках безусловная усмешка, но серьёзный человек её не углядит, он увидит только коряво написанную чушь. Указание же на идеологичность этих строк (читай, «идиотичность») и самый факт, что Майский, не бог весть какой труженик, выписал эти две строчки на бумажку, которая стала закладкой к сборнику самых насмешливых статей Второго – уже вызывает улыбку. Так улыбайтесь же литературному процессу. Вы всегда вольные или невольные участники его. Чувствуйте, что вокруг вас постоянно совершаются литературные деяния. Всё, что происходит – фиксируйте словом и немедленно делитесь этим словом с тем, кто есть под рукой, не сетуя, что, мол, «поэтов настоящих нету», потому что это и действительно не нужно. Люди, те, что вокруг вас, не менее живо реагируют на хорошо сказанное слово, чем так называемые литераторы. Все очень любят слушать. Пишите так, чтобы вы могли рассказать записанное, как анекдот. Отсюда и требование – не утомляй! Я вот и то почувствовал, что начал утомлять. А значит – понимающему – довольно.


 Письмо от Майского

Мне страстно нравится пропагандировать творчество моих друзей. Это такой востор – не вообразить. Вот, я получил письмо. Мне снова написал господин Майский. Его пробуждение к активному творчеству мне чрезвычайно приятно. Порой у меня возникает ощущение, что возможно возродить поэтогруппу « Cum Grano Salis » пусть не в том же составе, пусть с другими установками, но с тем же принципом активного творчества, который позволял нам откликаться на любое литературное произведение переводом, пересказом, трактовкой, всем, что позволяло нам присвоить себе понравившийся текст, сделать его достоянием всех, кто захочет прикоснуться к оригиналу и  к его варианту. Мы вдвойне приветствовали личное авторство, хотя и понимали, что ничего первичного уже быть не может; мы все историчны по своей природе и, следовательно, вторичны.

Вот текст письма господина Майского. Возблагодарим!

Вместо эпиграфа: 

Мы – ржавые листья
На ржавых дубах…

(Из Багрицкого)

Пройдет много лет и, стоя у угрюмой стены в пригороде Парижа (да, Маркес) в не по-летнему холодный, студный - теперь уже судный - день, я отчаянно пытался согреться мыслями о прошлом, тем более что рядом стоял их живой и, в общем-то монументальный свидетель, творец, демиург господин Ч. Я царапал его непроницаемую оболочку своими слабыми пальцами, пытаясь раскрошить на воспоминания, пусть мозаику, лишь бы вернуться в этот хмель, сладкий ностальгический кисель. Мы не виделись 20 лет: французский язык (как мировоззрение), диссертация на двух языках, преподавание во французском университете, белые французские рубашки, ну и, наконец, французская жена и старый, очень старый французский дом с запущенным садом на самом краю Ойкумены. Мы бродили в его окрестностях и я знал, что завтра г-н Ч. уедет куда-то в Германию в её  "заржавленные леса", пусть еще не зимние, но уже пронзительно прозрачные и графичные как на тех самых картинах, которые Ч. умело копировал своим черным тевтонским пером. Прищуриваясь точно Шелленберг, он смотрел куда-то мимо меня, должно быть в те самые леса, в какие-то  средне-романтичные, нефранцузские, нордически четкие контуры - в общем, всматривался во все то, чем он потом наполнит свои прописные стихи: железные кресты, ржавые железные леса, голубые наганы и кабаны с наганами вместо глаз. Зябко. Мы шли по дорожке, совершая свой ритуальный моцион, вдыхая воздух разреженно-рахитичных воспоминаний. Где-то за кустами пряталась французская речка. Пригородные пустоты, медленный разговор. Потом железный забор, покрытый чем-то вьющимся, скрипящая калитка, плющ, дверь, витая лестница и огромная полная луна во все кухонное окно.

Однако, спасибо за французский домик, дорогой месье! 

Старая добрая Франция, никаких дранг нах Дойчланд. Вы убыли, нам остался Париж, терпкое красное вино, пыльная кухня, подвал-сушилка-хранилище белых французских рубашек и старый, очень старый, запущеный французский садик на окраине большого города.

---------

Завтра жди Пуделя.

Майский

Пудель. Хайку. Варианты.

1.

Опадает пыль лап

Посох мерещится мне 

В его завитках.

2.

Облако встало -

смотрит, ищет собаку:

В сравнении знанье.

3.

Оса села на нос -

Запахи спелой вишни 

Уж не тревожат мозг.

4.

Серебро и шелк.

Гладят его, только живот - нет,

Этот карман пуст.

5.

Вечер течет так:

Пес кучерявый и мокрый

Нюхает дождь.

6.

День невеселый

Водит по самому краю.

Там уже ждет нож.

7.

Лета страшусь я -

Шерсть и репейник колючий

Пара друзей.

8.

Желуди, плес, мох.

Ни забыть ни понять не мог

Будку на даче.

9.

Юлою хвост и

Тоска, вой. В мозгу плешь. 

Злая любовь пса.

10.

Ночь, луны ком.

Лыка не вяжет гость.

Бес в сапоге.

Я забыл добавить, что никакого немецкого сатанизма и мистики - был вдохновлен стихотворением Wallace Stevens "Тринадцать способов взглянуть на дрозда", написанного в виде 13 хайку. Кроме формы - ничего общего.

Наша идеология

(размышлизмы от Второго)

Принципы экзистенциальной прозы

Принципы экзистенциальной прозы грациозно презумциальны, как пресловутая наша невиновность /или невинность? – где-то она нам приснилась?/.

Принципы сюрреальной экзистенциальной прозы ещё интереснее.

вот выпал снег

белое в черно-желто-оранжевом

почти японский зимний пейзаж

нарисованный на желотоватой бумаге

/очевидно рисовой/

Вот выпал снег и что дальше?

Увы, только это.

Каждое написанное слово неизбежно умиротворяет всё более и более.

Мы начинаем любить действительность и мы умираем с каждым написанным словом.

И каждым прочитанным.

Мы настолько свыклись со своим умиранием, что забываем его.

Самое забавное, что нам не страшно. Эмпирическая структура момента довлеет над аналитической. Как славно живём мы в ощущениях!

Вкусные кусочки её собирать, как крошки от съеденных пирожных. Дети знают, какие вкусные эти крошки. Великолепные наполеоны и гулливеры нашего детства /был кинорежиссёр Ромм и полосатые бочонки, похожие на жирных шмелей/ Листать зарубежные журналы забавно! Маленькие пирожные и до смешного маленькие чашечки с кофе. Что веселость наша беспредельна, как Гамлета. Жирная кожа полудиванов в баре засасывает наши несопротивляющиеся тела

В Ливонии осенью царствуют болота. Рыбы умирают в домашних аквариумах с холодами, но мы не в Японии /всё равно/ В ресторане: «Возьми ещё, а то ничего не чувствуется» Всё миниатюрное – смешно, а смешное – миниатюрно. А впрочем мы придумали себе столько великолепных и откровенно ненужных вещей. Находят ли мужчины вас сексуальной? Будете ли вы покупать презервативы для такого мужчины? /прилагается фото/

- Бедняга! – произносишь ты /про него/

Ещё прижаться друг к другу, благославляя сиюминутную теплоту /приторный вкус засахаренных орехов/

Говорить красиво и ни о чём всё-таки целесообразнее нежеле красиво и о чём-то.

Почему? А вот так вот.

Как немецкая грамматика мир не познаваем. Милый Кант в классических крестах, которыми позднее украсятся немецкие танки.

Они уважали его философию и несли теорию неба на лобовой броне.

Чернее, импортнее носорога на русских хмурых равнинах.

Слепые /зимой/ они болезненно походят на японские. Ветер умирает в них чище и много пронзительней.

Белое мельтешение                                   касательно принципов

Царапины                                                         не зубчатых классических      

Парады                                                               механик             

Кинохроники                                                   но осенних выстрелов

Баталии моли                                                                пустоты

В чёрных шкафах                                          фрески не нас

Эдем нафталина                                          аплодирует сон

И спускается

На гранёное дно стакана

/скрежет старинных циферблатов торопит нас улыбаться/

В ресторанах дорого и странно

Не говоря уже о тревожном свете

Поэтому мы уходим

Нам много есть куда идти

Даже если идти уже некуда

Вкрадчивость Третьего

Раз уж этот номер посвящён друзьям, никак нельзя обойти молчанием Третьего. Ведь вот кто умел быть тихим и ласковым, нежным и вкрадчивым. Посмотрите на этот стишок и сами поймёте.

Игрушечный, искусственного меха,

Стоит щенок на письменном столе.

Как будто бы из снега. И утеха

Смотреть на морду милую. Жилет

Висит в шкафу. Игрушка сувениром

Поверх пустой коробки от конфет

Глядит на дверь, ведущую из мира,

Из тихих комнат, где немало лет

Хранит он память о своём мальчишке,

А тот теперь живёт в иной стране.

В родной земле он тоже был не лишним,

Но вот уехал как-то по весне.

Стоит кутёнок, девочки подарок

Ко дню рожденья или в Новый год.

Тот праздник скромен был, не очень ярок,

И утекло уже немало вод.

Бродяга не забрал свою игрушку,

Успел сменить он не одну страну,

Но ждут его с подпалинами ушко

И глазки бисер, в сторону одну

Направлены. Он день за днём встречает

Любого, кто заходит в эту дверь.

Во взгляде нет ни капельки печали –

Лишь удивленье. Верь или не верь.

Хозяина щенок ждёт без эмоций.

Надеюсь, путешественник вернётся.

Хочется думать, что это обо мне или о Втором, о Майском, да мало ли нас, тех, кто уехал. А вот Третий остался. И Второй утверждает, что Третий знает что-то такое, что нам никогда не узнать.