Мизантроп - 34

№34

Чтобы закончить с магистром Пакэ

(продолжение и окончание, начало в №№ 31 и 33)

Не люблю оставлять начатое. Но и домучивать перевод проповеди квебекского священника как-то не хочется. Поэтому я быстренько перескажу, что там было дальше.

Магистр Пакэ далее говорил о достижениях евангелизации индейцев, о великих людях прошлого, упомянув (как водится) Картье, Шамплэна, Мезонёва, Марию Воплощённую (d’Incarnation), магистра Лаваля и других, кто основывал, устанавливал, продолжал и углублял. Сказал о том, как распространились франко-канадцы по другим провинциям и по «широкой американской республике», мол, везде она оставались верны католическому духу. И где из собиралось достаточно – там же строилась церковь и служба велась на французском.

А во второй части проповеди магистр решил ответить на вопросы типа «А дальше-то что?»

А дальше – больше. Если  наше предназначение в том, чтобы нести свет христианства народам Нового света, то, заявляет наш священник, надо оставить индустрию и финансы более меркантильным народам, а сама довольствоваться своей высокой миссией. Уж лучше быть нищим, но духовным, чем богатым, но не знать Господа. Есть у нас кусок хлеба, ну и довольно.

Из этого получилась целая философия, которой жил Квебек в довоенный период, в войну, вторую мировую, понятно, и десятилетие другое после войны, пока не осознали, что и этот кусок хлеба уже не у них в руках. Вдруг выяснилось, что вера и язык ещё не определяют нацию, (или расу? Тут у меня непонятки случились с терминологией: чем отличается раса от нации, от народа, все три термина используются магистром синонимически, но не совсем.

Словарь Робер предлагает три основных понимания термина «раса», каждое из которых подразделяется ещё на две- три категории, а именно:

1.       Раса – семья, из поколения в поколение, то, что передаётся по крови – благородное происхождение, вот оно что. Как примеры приводятся выражение падение расы – т. сказать – декаданс. Это понятие, расширяясь, включает в себя сообщество, связанное тем не менее родственными узами, как-то раса Авеля или будущие расы. Третье расширение охватывает людей с общим поведением и приводится просторечье – Вот же грязная раса!

2.       Второе понимание – зоологическое, типа, чистая раса, смешение рас.

3.       А третье, в первом приближении – общность цвета кожи и прочая наследственная чепуха, форма черепа, чем не признак расы, а во втором приближении – общность истории, синонимы – этнос, народ, нация. Вот это приближение и имеет ввиду квебекский пастор Шлак.

Итак, коротенька проповедь приведшая к философии кусочка хлеба, столь блистательно развитая аббатом Лионелем Гру, когда приучают целый народ довольствоваться малым ради гипотетического большого – как это отвратительно, кто б знал. Моя коллега из местных так и сказала – оттого и воровство у нас, что хотят схватить кусочек и затаиться, не думая, что с деловой хваткой можно получить гораздо больше, чем с воровской.

Но дальше – это уже совсем политика, от которой меня вообще тошнит. Вчера Гоблина слушал, как он всех уму разуму учит, прямо пророк лысый. А дальше-то что, пророки?

Записки усталого человека

Ну и неделька у меня выдалась. Собственно, я сам её сделал, без конца думая о том, что мне предстоит. Как бы научиться отрешённости, наплевав на справедливость и перестав отстаивать свои права, которых по определению нет. Сейчас, сейчас объясню. А тут ещё жена улетела к сестре, никогда не улетала, а тут – улетела. С Мартышечкой моей ласковой, дочерью то есть. Выяснилось, что я совершенно не могу спать один. Пустота в доме давит, настроение прескверное, делать ничего не хочется и всё, что я планировал на время поездки жены и дочери – всё псу под хвост. Крыса расхворалась, старая. Лечит хвори свои сном. Усыпить бы её и дело с концом. Знаем, уже проходили, вылечить – бессмыслица полная. А рука не поднимается. Надо свезти её в SPCA, а только место там унылое, и без того – тошно.

Короче, на этой неделе у меня было два (два!) судилища. Меня судили. За то, что я (якобы) стоп не сделал, за то, что я (якобы) ехал с бешеной скорость 54 км/ч в школьной зоне с ограничением 30. И обиделся в обоих случаях и не согласился платить штраф и получить в общей сложности 2+3=5 пойнтов в досье (совершенно разучился по-русски говорить, хорошо хоть дневник вот этот пишу, но тоже до того расхлябано – самому противно). А я не знаю, как сказать по русски demerit points, points d’inaptitude. И знать не хочу, такая мерзость.

Рассказываю по порядку. Как всё было. Февраль прошлого года, правосудие не торопится. Везу своё сокровище в школу. Опять же школьная зона, качу не торопясь, на работу не скоро, слушаем с Мартышкой Али-Бабу и сорок разбойников, поём вместе, класс! Стопы делаю, как учили в автошколе, всё путём. Тут вылетает этот разбойник из полиции, документики сейчас же. Простите, а что я сделал? Вы не сделали. Стоп. Я сделал. Вы же видели. Этот сделали, а предыдущий – нет, потому – документики, пожалуйста. Вежливый. Из бывших азиатов. Непреклонный. Каменнолицый. Начинаю аргументировать, а он всё – документики. Мартышка разнервничалась, что случилось, папочка. Я тоже начинаю заводиться. Ну его к ляду, вот вам документики. Ушёл, вернулся с длинной трёступенчатой бумажкой: 162 + 3 пойнта. Будь здоров. И отвалил. Вот ж...

Да как же так, товарищи мои дорогие. Да где у меня такие деньги. Страховку поднимут, суки.

Отвёз Мартышку в школу. День испорчен. Дай, думаю, посмотрю, где этот гад прячется, почему я его не видел. Возвращаюсь, делаю стоп, выезжаю на середину перекрёстка, нет его. Следующий стоп, тот же манёвр, ага, вон, стоит паук.  Заворачиваю, желаю переговорить. Стоит подлец на уровне четвёртого дома от дороги. Фары погашены. Урчания мотора не слышно, разумеется. Спрятался. Останавливаюсь напротив. Перехожу через дорогу с его бумажкой, пытаюсь объяснить, что не так всё было, что не хотелось мне «дискутировать» пока Мартышка была в машине. Этот агент тайной полиции смотрит прямо перед собой, следит за перекрёстком, исполняет служебный долг. Всем своим видом показывая мне, что я ему мешаю этот самый долг исполнять. Раскосый слегка. Я бы сказал Камбоджа. Меня, говорит, здесь поставили, потому что поступили жалобы жителей и администрации школы, мол, народ стоп не делает. Но я-то сделал!

У вас есть тридцать дней, чтобы оспорить. Оспаривайте. И буду! Свинство какое! А тут он говорит:

Вот, ещё один! Срывается с места и сворачивает направо вслед за поехавшим миниваном, в котором наверняка другой папаша с другой мартышкой в школу торопится. Трафика – никакого. Машина проедет одна раз в пять минут. Пешеходов – ноль. Февраль на дворе. Снежно. Белой линии не видно, у нас в Кот-Сен-Люке снег убирают, наплёвывая его на участки частников. Перед перекрёстком – гора снега, дерево стоит прямо на углу. Как мог этот полицейский видеть сделал я стоп или нет на таком расстоянии от перекрёста – ума не приложу. Я же стоп СДЕЛАЛ, госпожа судья. Поверьте мне, что рисковать своим сокровищем на заднем сиденье я не могу. Мне 52 года, понимаете? Другого такого сокровища у меня уже не будет. Понятно, что это я уже перед судьёй так наизнанку выворачивался. Смешная подробность суда. До слушанья мне предложили ознакомиться с рапортом полицейского. Тот пишет, что стоял он в десяти метрах от перекрёстка и всё прекрасно видел, и линию, и знаки с двух сторон, и всё наше нутро с потрохами он видит прекрасно, все – сволочи, так и норовят стоп НЕ сделать. И вообще он стоял посреди перекрёста и регулировал движение, а все его игнорировали и ехали прямо на него, чем доводили до совершеннейшего исступления. Чтоб ему это в навязчивом сне снилось. Но их тщательнейшим образом отбирают, только лучших, тех, у кого нервы стальные, сон, аппетит и моральный облик, как у строителя знаете чего. Мне перед судом представитель полиции предложил признать себя виновным, заплатить столько же, плюс судебные издержки, всего 300 доллариев, но без пойнтов этих сраных. Ну, я его послал, фыркая, как крыса перед смертью.  У нашей, когда она фыркает – кровь из носа, бедняжка. Надо её усыпить срочно, сегодня же. Кто бы меня усыпил. Всю ночь ворочался, думал, как всё будет на суде, что я скажу, как всё в подробностях, мои ощущения, мои эмоции, чувства, я же не бесчувственная скотина, как некоторые. И опять – перекрёсток, стоп, февраль, линия, Мартышка плачет, день убит, ночь, одинокая ночь, крыса. Отвлечься, час ночи – почитать, чтобы забыться и уснуть. Читаю Горького, Самгина, плотный текст, всё об одном и том же: он – умочка, а все вокруг – удачливые уроды. Вот у них-то, у уродов, всё так гладко получается, а у меня, у умочки, всё какие-то закорючки, как у недотыкомки. Читаю и думаю, а на суде-то как будет? Гладко или крючкотворно? Поймёт ли меня судья, строгая дама в седом парике. Горбоносая и доброжелательная, учтивая и милосердная. Головой кивает, старается вникнуть, всецело сочувствует, нисколько не сомневается в моей искренности. Вот только давайте разберёмся, где вы сделали стоп? До линии? За сколько метров? Где вы были по отношению к знаку «стоп». Это равнозначный перекрёсток. Сколько там было знаков стоп? Так, значит, вы не видели полицейской машины? Стало быть, вы не достаточно внимательно посмотрели направо. А налево посмотрели? Я никогда не смотрю налево, я предан своей жене, госпожа судья, ваша честь.

Короче, я получу по почте решение суда, когда госпожа судья проверит за сколько метров, шагов, ступней я должен останавливать свою машину до линии, которой всё равно не видно, как эта линия должна соотноситься со столбом, на котором висит знак, а может линии и вовсе не было?

Высосали меня и выбросили пустышкой. Но за ночь я опять наполнился собой. Своими сомнениями, страхами, недовольством, упрямство и своим человеконенавистничеством. Мизантроп я или нет? Мне предстояло очередное судилище, страшнее первого, как потом выяснилось. А пока я представлял себе среди ночи, как я буду размазывать по асфальту того полицейского, который предъявил мне обвинение в превышении скорости. Этот из местных, из ксенофобов, свой брат мизантроп, только с вывертом в расизм. Жютра его фамилия. Был такой киношник в Квебеке, знаменитый, есть даже приз его имени за лучший франкоязычный фильм Канады (надо понимать, Квебека, кто ещё будет делать франкоязычные фильмы на американском континенте, только местное недоразумение). Кстати, Клод Жютра стал известным благодаря короткометражки, которую он сделал с МакЛареном (вот уж действительно был колоссальный автор, которого знают только настоящие киношники), вернее, МакЛарен сделал с ним, потому что яйцо было прежде или прежде была курица? Так или иначе, Жил-был стул, интереснейшая по меркам 1957 года картина под индусскую музыку, исполняемую на ситаре. Фильм-пантомима, про отношения одного молодого человека со стулом. Смысл этой пантомимы в заключительных титрах, мол, надо со всеми по-человечески. А этот выродившийся потомок великого режиссёра, снявшего классические Камураска по роману Анн Эбер и Мой дядюшка Антуан (не путать с Моим американским дядюшкой Алена Рене), так вот, я повторяю, этот нехороший человек вручил мне другую трёхступенчатую бумажку на 188 доллариев и два пойнта. Вручил небрежно, так, знаете, точно потрепал по щеке, мол, вот такие дела, салага, снисходительно так. Подождите!, - говорю я ему, - а доказательства? Где показания радара? Предъявите. А он мне так ручкой, мол, дурачок ты дурачок, какие тебе нужны доказательства, если я тут тебе всё красиво нарисовал, вот, 54 км в ч. Да и вообще, надоел ты мне, у меня вон дел сколько, не с тобой, тупеньким, объясняться.

И, знаете, отошёл так вразвалочку, горделиво, петухом, потоптавшим курочку. И этого сделал, ха-ха. И по этому поводу я выступил в суде. Мне даже понравилось, как я доказывал свою неверблюдности. Всё сказал, что хотел, заставил меня выслушать до конца, все мои аргУменты, всё что я накопил за бессонные ночи. И то, как он ехал за мной два перекрёстка, прежде чем остановить и обвинить меня в неслыханном, и то, как меня однажды остановили, спросив, чья это машина, в которой вы сидите? Ваша? А вот и нет. Предъявите документы. Недоразумение, конечно, машина на имя жены, я дремал в ней, позволял себе. И то, как меня однажды куртуазно обслужили при совершенно идентичных обстоятельствах, но вежливо, будучи навиду, не прячась, предствавившись, показав мне прибор с цыфирками, но там был бульвар в три ряда в каждую сторону, незнакомое место, я обгонял грузовик, а тут улочка узенькая, с какими-то идиотскими надолбами, петляет вся, вся в стопах, к которым у этого гм... претензий не было.  Мне мысленно апплодировали все, кто был в зале по мою сторону барикады, я спиной слышал. Судья был учтив, разрешив мне выссказаться, авось полегчает товарищу, но вердикта не переменил, КУПАБЛЬ! ПЛАТИ, гад, и получай свои пойнты. НЕ-НА-ВИ-ЖУ! Пойду, отнесу крыску в SPCA.

Наши мазохизмы

Близ универсама

Мне смутно вспоминается один случай, горький, тягостный момент в безоблачных отношениях внутри поэзогруппы Cum Grano Salis, в котором я, наверняка, повинен всех более.

Весна расфонтанилась перед универсамом, молоко не успевало прокиснуть в наших глотках, его придавливали непрожёванным прессом бублики и коврижки. Наш Третий отлучился. Он как Бог предвидел, но с усмешкой Гения захотел убедиться в человеческой нечистоплотности. В те годы он был видным комсомольским деятелем и ему доверяли сверхсекретные бумаги. Но не сверхсекретной информации искал я, клянусь! Я искал и нашёл то, что искал.

Что сказать в своё оправдание? Он сам заманил нас (меня) в свой дипломат. Мы, нет, я!, каюсь!, я первый взворошил нутро его бумаг. Горе мне! Ибо ничего соблазнительного в них не было. Но я был уже искушён и соблазнён Дьяволом его дипломата, вселившимся в меня.

Я покаялся горько, но было поздно. И вот вернулся ко мне Его гнев и негодование. Отделил Он меня от Себя великой пропастью. И нет мне прощения три с лишним года (тридцать лет и три года, ну, почти, если быть точным на сегодняшний момент), и видно вечно грех будет тяготить мою душу и громоздиться Химерой у меня за плечами (Бодлер). И на Страшном суде спросит Он меня – Что тебе в делах Моих?

И нечего будет ответить мне и жалко пролепечу я: и в помыслах не было...

На что Он ответит – Оставь Богу Богово, а себе возьми, что причитается.

И гореть мне в геенне огненной за крамольные мысли мои, ибо в гордости и самолюбии решал за других, как жить им и как со мной, и возмечтал я о РАВЕНСТВЕ, и воззрился на тайное, но что дано Юпитеру того быку не дано, и вот маюсь от тяжести ноши и мычу, быку подобно, впряжённому в тяжкую колесницу ДРУЖБЫ и оставленного без возничего, заботящегося о корме, и голод терзает меня метафизический и муки мои в духовной жажде нестерпимы.

Но счастлив я, ибо один только раз стегнул меня Он и оставил со шрамом на память, и удалился, не благословив, но и не прокляв, а отпустив мне грех мой кнутом. И вот мычу я ему СЛАВУ. А Он всё не телится. Поздно.

Текст этот объясняется довольно просто. Залез я в своё время в портфель Третьего и изъял кое-какие материалы для нашего журнала Новые Ценности, опубликовал их в пяти экземплярах, на что Третий чрезвычайно обиделся и на некоторое время расплевался со мной. Только стараниями Второго добрые отношения были восстановлены, извинения приняты, но тексты, священные тексты по прежнему со мной. Я счастлив. Вот некоторые из них.

Третий

Мы

(Не по Замятину)

Мы научились смеяться хором,

Нам каждый миг беспредметный дорог,

Мы безучастны, невозвратимы,

Полупсихичны, полулюбимы,

Видимость жизни – сумерки рая,

Ставки пожиже – бросили ралли,

Видимо, прошлое нас обгоняет –

Мы улыбаемся и улетаем.

Сонет № 3

Пусть племя всех ханжей заявит, что не прав –

Не стану унижаться до ответа,

Для лицемерья слишком дух мой здрав,

Но ария моя пока ещё не спета.

Исполнен лишь зачин начального куплета.

Он исцеляет всех: кто прав, кто виноват,

А зыбкие штрихи овального портрета

Искрятся в освещенье киловатт.

Хватило бы свечи. Чуть тлеющий огарок

Способен высветить печальный колорит.

Здесь искренней любви свет скромен и не ярок,

Иконописный лик неслышно говорит...

Понятно, что без зубоскальных комментариев с моей стороно в той публикации не обошлось. А здесь – я обойдусь и без комментариев. Понимающему – довольно.