Мизантроп - 27

№ 27

Дневник усталого человека

Декабрь, 17

Вчера меня слегка порезали. Вправили мне грыжу, обещали через пару тройку недель буду, как новенький. Но пока соблюдаю постельный режим – блаженство, обихаживают меня, никак домашних дел не делаю, подают завтрак, обед и ужин, мог бы попросить прямо в постель, но надо двигаться, вставать, ходить по комнатам, садится за стол и прочая физическая нагрузка без нагрузки. Таблетки глотаю, чтобы боли не чувствовать. Красота!

Но я чего пишу? Для памяти, чтоб не забыть, как оно всё было. Во-первых, по квебекским понятиям, меня обслужили достаточно быстро. В июне я обратился по поводу неудобства преподавать с грыжей-то внизу живота. У меня правая рука уже привычно в кармане была, придерживало то, что от напряжения преподавания вылезало. Студенты, наверно, думали, что я сексуальный маньяк: проходите, барышня, я его держу! А в декабре меня уже прооперировали. Удивительно оперативно. Я, кстати, обращался в частную клинику. Там мне пообещали операцию к середине декабря, но за две с половиной тыщи. Я выбрал бесплатный вариант. Ещё один плюс. Не знаю, как всё было бы в частной клинике, где мне обещали сделать то же самое без глубинных разрезов, а только с дырочкой в сантиметр и с вдуванием углекислого газа, что-то очень софистикейтед. Я предпочёл по-старинке, как у меня уже было лет пятнадцать назад симметрично с левой стороны. Ещё один плюс, не надо в центр города пилить, здесь наш родной госпиталь, всё известно, привычно, прохладно-обходительно, как должно быть. Без этих улыбок до ушей. Сдержанно.

Не стану задерживаться на трёх предварительных визитах, дело рутинное, обязательное, анализы всякие, как положено. Бумаги извели – жуть, как если бы уголовное дело завели. Столько раз я свою подпись на этих бумагах оставил – лафа любителям автографов. «Мы в важные очень не лезем...», но всё же и мы сколько-нибудь фигура на литературном небосклоне Монреаля. Кстати, давно я никаких рассказок не публиковал, всё больше дневниковые записи да переводы. Исправимся.

И вот настал знаменательный день. В голове вертится строчка из Щербакова: «Я ведь не просто режу, я потрошу...», о хирургах, кстати, большого масштаба. Жена меня сопровождала, иначе – нельзя. Кто-то же должен обо мне беспоиться, переживать, а то так не честно, так я не играю. Вызвали нас к четверти одиннадцатого, операция была назначена на четверть первого, правда, меня сразу предупредили, что быть надо вовремя (мне), а вот операции, может так случиться, придётся подождать. Так и случилось. В десять сорок меня пригласили в предбанник, чтобы я разделся и накинул халатец (хорошо, что я у сына взял махровый, тёплый). Хорошо ещё, что разрешили остаться в носках, а то выдворили опять в зал ожидания, где без носков я бы задуб.

И вот мы с женой коротали время до без малого час, ожидая, пока позовут к анастезиологу. Тогда уже она сможет пойти покушать и вообще развеяться от этого больничного ожидания. Я уже ей сто раз предлагал, чего тебе торчать здесь, иди в библиотеку рядом, почитай, поработай, ты же взяла компьютер, подключись, посмотри, что в мире творится. Нет, такая преданная, прямо не уломать. Пока тебя не позовут на операцию – с места не тронусь. Я оценил. Говорили о том, о сём, о праздниках, которые в этом году будут более чем скромными не только в связи с моей операцией, а вообще по жизни. То, бывало, спектакли устраивали, веселились вовсю, шумно было, компанейски, а теперь народ кто-куда разъехался, а новые друзья-приятели в постановках участвовать не желают, предпочитая посиделки да потрепалки. Лёгкий контрадикшн наблюдается.

Но вот позвали меня на приём к анастезиологу. Гигант-негр-санитар провёл меня по коридорам, где пахло жрачкой и сам посмеялся, мол, голодный, да, я тоже, только мне можно, я тебе – нельзя, ха-ха! Я на него совсем не обиделся. Что-то у меня аппетит пропал после четырнадцати часов голодовки. Привёл он меня в кабинет, очередной предбанник, сказал, сиди тут, позовут, положил планшетку с моими бумагами на стол секретарши-медсеструхи и ушёл. Сижу, рядом смугленькая такая дамочка мается, постанывает, голову между коленей держит и раскачивается слегка взад-вперёд. Тяжко ей. Взглянула на меня, говорит, три часа уже жду здесь! Я только вздохнул и приготовился тоже... ждать, маяться. Но пока суть да дело, на стене картину приметил, довольно большая, с претензией на абстракцию, но фигуративную. Называется – ребёнок в ожидании дождя. Прикольное название для такой картины. Присмотрелся, вроде как мамаша держить ребёнка на руках, над ними нависает словно зонтик их высокий папаша. Ребёнок отклоняется, вроде как хочет поймать дождевые капли, но они больше похожи на капли смолы. И вообще картина выполнена в несколько мрачноватых тонах багрово-коричневой гаммы с чёрными точечками. Ещё мне понравилось оформление аннотации к картине, вокруг текста по периметру наляпана пальцами белая замазка. Оказывается, картина кисти местной санитарки, которая предаётся этому удовольствию в свободное от работы время. Жаль, что фотографии санитарки не прилагалось. Мне почему-то представилось, что она – дородная негритянка, которая ходит в церковь и поёт спиричуэлсы и блюзы. Осмотр картины и прочтение аннотации заняли пять минут и я заскучал. По стенам навешаны картинки из Нэшинал Джеографик, жирафы и зебры, секвои и водопады. Интересно, кто это их развешивает? Это вкус секретарши или разнарядка администрации госпиталя, чтобы пациенты не скучали?

Кстати, о секретарше, средних лет крашеная блондинка в роговых очках и в яркорозовых губах, высоко задирает голову, когда смотрит в компьютер. В её копметенцию входит опросить пациентов об их аллергиях, госпитализациях, приёме медикаментов, потреблении табака, наркотик и алкоголя и т.п. Чтобы прочекать все казы, она вызывает в коридор. Говорит, в кабинете слишком жарко. Возможно, приближается климакс.

Ввели ещё двух дам юного возраста татуированых по рукам, ногам и шеям. Одну готовят к операции и она истерикует, а вторая – подруга – из утешающих. Что ж, развлечение для меня. Жаль, что их скоро увели и я опять остался наедине с госпожой Гонзалес (она сообщила мне свою фамилию, когда пошла в туалет, тут же в кабинете, на всякий случай, если её вдруг позовут. Не позвали). Потом был забавный эпизод. Вошёл совсем юный тип, но в облачении анастезиолога. Сел со мной рядом, взял мои бумажки и стал просматривать, но не слишком внимательно. Ему то и дело на селл приходили месседжи, он отрывался от бумаг, отвечал, потом достал орехово-шоколадный батончик и вкусно съел, всё так же рассеянно глядя в бумаги. Потом встал, положил планшетку с бумагами на место и вышел. Только посматривал на меня искоса, но так ничего и не сказал. Озадачил меня конкретно.

Ещё через десять минут пришёл другой анастезиолог в сопровождении первого, представился, мол я уже доктор, интерн, а это студент, он со мной. Начал задавать вопросы, на которые я уже раз десять отвечал и ответы эти записаны в бумагах, который и студент, и интерн изучали или делали только вид. Впрочем, это тоже часть рутины. Они обязаны сами услышать ответы на те же вопросы. Нет, аллергий не замечено, нет, не курю и практически не выпиваю, наркотиками не балуюсь, занимаюсь спортом, каким? плаваньем, госпитализирован последние полгода не был, лекарст не принимаю, что ещё?

Ну, всё, думаю, теперь мною займутся эти друзья. Но нет, жди, говорят. Через пять минут пришёл хирург мой, поздоровался, поинтересовался с какой стороны ему надо будет меня резать, посоветовал не беспокоиться и сказал, что сейчас приберут в операционной и через пол-часика приступим.

Гонзалес жалобно прислушивалась к его словам. Похоже, о ней забыли окончательно. Секретарша поговорила с кем-то по телефону и убежала. Стало совсем пусто. Мы с Гозалес поговорили о неспешности квебекской медицины, о её учёбе на курсах франсизации, о перспективах её работы. Вполне сносный французский. Я бы поставил седьмой уровень по шкале министерства. А значит, дальнейшая франсизация для неё возможна только на парт-тайм или за свой счёт.

Прошло условленных пол-часа и, о чудо! за мной пришли. Я пожелал удачи бедняжке из Гваделупы и ушёл в коридоры операционных. Моя была всего в двух поворотах. Нянечки, медсёстры, а вот и главная анастезиологиня. Интерн и студент при ней. Опять та же игра в вопросы и ответы, нет, не был, не потребляю. Краткое ознакомление с  процедурой эпидюрали, спасибо, я в курсе. Укол в вену на кисти левой руки, это – успокоительное. Да я в общем-то спокоен. Ничего, не повредит. Укол в позвоночник, не больно. Подключение к приборам слежения, пульс, давление, к полёту готов. Набежало студентов, профессор мой что-то им объясняет по-английски, он работает от МакГилла. Поставили ширму так, что мне вообще ничего не видно, что там они собираются делать, ни даже кто меня будет резать. Но, может, оно и к лучшему, потому что в этот момент меня потащило. Ноги стали отниматься, как после оргазма, только длительно. Я этот оргазм ещё два часа после операции ощущал. Но это фигня в сравнении с видениями, в которые я погрузился, закрыв глаза и отрешившись от возни хирургов.

Сначала я долго блуждал по каким-то необычайно светлым коридорам, потом меня втащило в какую-то радугу или северное сияние, потому что скоро блики стали акварельно пастельными, а не масляными, как прежде. Потом меня подхватил ангел и стал щекотать мой живот, смеясь, как негр-санитар, голодный, ха-ха! Но скоро отпустил, потому что появился тёмно-синий зонт с которого стекала розовая краска, невнятное бормотание усилилось и приобрело ритм, мне даже послышалась музыка и я влетел в облако, исполненное светом и благодатью. Всё моё существо ликовало благодарением!

Когда я открыл глаза, на мониторе красно горели цифры давления и пульса, ширму сняли, меня укрыли тёплым, подогретым в каком-то тепловентиляторе покрывалом и повезли ногами вперёд. Здесь так принято. В специальную комнату, где отходят после наркоза. Лежи, минимум час-полтора. Я думаю, бедная моя жёнушка, ей-то сказали, что меня прооперируют до двух, а уже четыре и ещё мне валяться здесь, пока я не смогу сам пройтись до туалета и помочиться. Ух, как мне захотелось поскорей помочиться, а чем мочиться – не чувствую, как нет его! Тут впору струхнуть, а ну как пропали мои ощущения навсегда, что тогда? Постоперационный синдром во всю морду. Ноги всё ещё оргазмируют, а башке не до оргазма. Башке страшно. Вот вам четыре таблеточки адвила, запейте водичкой и отдыхайте. Отдыхаю, а только скорее бы отсюда.

Совсем уже стемнело, когда меня перевели в приёмный покой. К этому времени я уже смог согнуть ноги в коленях. Попросил позвать жену. Это которая? А она уже раз десять спрашивала, что да как, а что я ей отвечу? Это пожилая медсестра в приёмном покое, строгая такая. Позвала, но только на пять минут, не больше. Жена принесла мне мой селл с наушниками, чтобы я мог послушать стихи Арсения Тарковского, которые я знаю наизусть, но всё равно не устаю от надтреснутых интонаций стареющего мэтра, и Харри Поттера в великолепном чтении Джима Дейла, настоятельно рекомендую всем изучающим английски – совершенство, катарсис, вот как он читает! За этим занятием прошёл ещё час. Я попытался встать, меня шатнуло, медсестра меня уложила обратно, не торопись, оклемайся, как следует. Читал смешную книжечку В мире интересного и занимательного. Подарок от Редактора. Издательство «Ир», Орджоникизде, 1970. Восхитительно. Такие полезные советы на всякого рода бытовые темы. Например, белая кожица с апельсинов легко удаляется, если их перед чисткой подержать минут пять в кипятке. Вы никогда не пробовали варёные апельсины? Без белой кожицы?

Каюсь, я обманул суровую медсестру, сказав ей, что мне удалось помочиться. Я устал, мне всё надоело, захотелось скорее домой. А медсестра оказалась русской. Мне жена сказала, что она услышала, как та повторила «потихонечку», когда она уговаривала меня не торопиться. Хорошо, что я материться или по фене ботать не стал, чтобы выразить наиболее ёмко, как меня здесь всё за.., а то бы точно не выпустили без уринопроверки. Сакремэн! Такие вот пирожки.

Месьё Лё Бук Эмиссэр

(Наипохвальнейшее слово Третьему)

Наш Третий. Это милое обращение прочно вошло в лексикон поэтогруппы и мы уже не замечаем, что тем самым всякий раз обозначаем нашу неразрывную связанность с ним, сколь далеко не заходила бы его этранжированность. Мы обрамляем его в легенды, он популярней (внутри поэтогруппы) любимого героя народных анекдотов, он, безусловно, самый поэт из нашей троицы, потому что никогда не идёт на поводу здравого смысла, никогда ничего не обещает точно и, даже условившись сколько-нибудь твёрдо, не приходится слишком на него расчитывать и тем неожиденнее радость, тем неуёмнее веселье, связанные с простым появлением его на горизонте. О, величественно-рассветная улыбка нашего светила! Не так просто заполучить его автограф, и я горжусь тем, что у меня есть три клочка бумаги, исписанных его рукой. Я мятежно храню записанные с его слов тва текста песенок, которые он исполняет сам с поражающим совершенством. Я счастлив, что в его репертуаре есть пяток и моих песенок. Всякий раз, при встрече, он одаривает нас собой и, хотя его боязнь попасть в историю анекдотична, мы всё же покорно перестаём стенографировать его речи. Скромность его удивляет. Он никогда не признал себя слововождём, хотя поводов провозгласить его таковым было множество. Например, и это тоже предмет моей гордости, в одном (единственном) из писем ко мне есть приписка на французском языке с непереводимой, блистательной игрой слов, частью на изысканном русском  и стихотворение, соблазн процитировать которое слишком велик и не мне устоять перед ним:

ЧЕЛОВЕК

МУЧИТЕЛЕН И МУЧИМ

ЛОВИТ ОН В НАДЕЖДЕ СЧАСТЬЯ СЛУЧАЙ

БУДТО ХЛЕБ В ГОЛОДНОЕ МГНОВЕНЬЕ

ВОСКРЕСАЕТ РАЗУМ ОЗАРЕНЬЕ.

К чему оды, псалмы, поэмы и прочие амфибрахии, если и так понятно, сколь глубоко проникает наш Третий в природу человека, сколь чуток он к малейшему движению его души. Все его боли, тревоги, надежды переживает он, как свои собственные. Он таится, он вынашивает, мы чувствуем это, какое-то истинное знание, которое однажды поразит нас и мы, пригвождённые его глаголом, устыдимся собственной легковесности, захотим обратить в прах то удручающее пустозвонство... и будет поздно, ибо засело оно глубоко в ушах наших ближних и возопием мы... но будет поздно, ибо уже отправились в путь вслед по нашим стопам бедняги случайные слововожди Ромы и Кислицы – всегдание эксслововожди, ибо тот лишь достоин того звания, кто молчит и таится (см. Кавафиса)

Вот он, Кавафис, в переводе незабвенного Бродского

ДАРИЙ

Поэт Ферназис трудится над главной
главой своей эпической поэмы
о том, как Дарий, сын Гистаспа, стал
властителем в большой державе персов.
(И Митридат наш, чтимый, как Евпатор
и Дионис, в цари помазан им.)
Однако, тут необходим анализ,
анализ чувств, владевших им в ту пору.
Высокомерье? Алчность? Вряд ли: Дарий
не мог не видеть суетность величья...
Ферназис погрузился в размышленье...

Но плавный ход сих мыслей прерывает
слуга, вбежавший с горестным известьем:
Война! Мы выступили против римлян.
Войска уже пошли через границу.

Ферназис ошарашен. Катастрофа.
Теперь наш славный Митридат, столь чтимый,
как Дионис и как Евпатор, вряд ли
прочтет его стихи. В разгар войны
не до стихов какого-то там грека.

Поэт подавлен. Что за невезенье!
Ведь он считал, что "Дарий" даст ему
возможность отличиться и заткнуть
раз навсегда рты критиков и прочих
врагов... Какое нарушенье планов!

Но если б только нарушенье планов.
Но как мы сможем защитить Азимус?
Ведь это плохо укрепленный город.
На свете нет врагов страшнее римлян.
Что противопоставить можем мы,
каппадокийцы? Мыслимо ли это?
Как нам сражаться против легионов?
О, боги, боги! Защитите нас.

Однако среди этих треволнений
и вздохов поэтическая мысль
упорно продолжает развиваться.
Конечно, алчность и высокомерье.
Он абсолютно убежден, что Дарий
был просто алчен и высокомерен.

 

Ф. хушинский

 

ТАЙНАЯ ЖИЗНЬ

Г-НА САЛЬВАДОРА  ДАЛИ

(СВЕРХПОЭМА)

10 ПОСЛЕДНЯЯ ИГРА ДАЛИ

Смотрите на безоблачное небо.

Не надо рук, кузнечиков, влагалищ,

Жонглированья, вакханалий

Чудовищ и уродов… чем бы

Дитя не тешилось. Смотрите не пространство.

На линию слиянья плоскостей и

На строгие ступени постоянства,

На чёрные обугленные тени.

Эпоха перелётов в стратосферу

И призраков щебечущих предчувствий.

Химеры лиц с ухмылкою безверья

В калейдоскопе взглядов на искусство.

То пьедестал малейшему из малых,

То лев зевает бронзой пьедестальной –

Гипертрофия железы предстательной –

Поллюций апокалипс, ах, оставьте!

Вы лучше вспомните повозку

Медлительную, как воображенье,

Въезжающую в городок мгновений

Из пейзажей Брейгеля и Босха.

На этом мы заканчиваем публикацию сверхпоэмы. Таково было условие – десять частей, как десять заповедей. Нам жаль расставаться с этой темой и мы, конечно, к ней ещё не раз вернёмся. В качестве утешения – продолжение публикации одноименной поэмы сверхпоэта Майского. Его круги совершенно адские всё ещё держат нас в напряжении. Так держать, господин Майский!

Майский

Тайная жизнь г-на Дали

Пятый  круг

Мастерская

Итак...

В углу две декольтированный лилии,

А в воздухе проносится

Температура расчехлённых линий,

Живое под косою косится

По диагонали – финальные моменты

Музыкальных откровений – кода.

И розовая кошка, как предмет, имеющий

Двусмысленность сомнений.

Также: виски, сода.

Всё заново, и пальцы музыканта

Ищут вдохновения в набухших венах...

В их силах только удержать

Те образы и сновиденья,

Что плавят мозг,

Раскалывают череп хуже адской кухни...

Но, слово мэтру:

«Вижу берег».