Мизантроп - 58

№ 58

Из цикла «Обещанное»

Клемен Маршан родился в 1912 году. Он возглавлял известное в середине 20 века изадательство «Общественное благо» (le Bien public). Деревенские почтальоны (1940) – книга почвенного направления. Красные зори были опубликованы только в 1947 году, но премию Давида за эту книгу он получил уже в 1939! Начал он как почвенник, а закончил как урбанист, описывая тяготы пролетариата в годы Кризиса.

Клемен Маршан дожил до ста лет и умер совсем недавно, 22 апреля 2013 года в Труа-Ривьер.

С поэтом Нере Бошмэном, о котором мы говорили в прошлом номере, Маршана связывала почтительная дружба. Именно Бошмэн дал ему путёвку в жизнь, комментируя первые стихи поэта.

 В качестве издателя Клемен Маршан выпустил более 300 книг, среди которых книги Жака Феррона, Феликса Леклерка, Жеральда Годэна, Альфонса Пише, Мари Лёфранк и Ива Префонтэна.

Маршан был членом Королевского общества с 1947 года, был избран членом литературной академии Квебека. Его уважали, ценили, вокруг него роились молодые таланты, представлявшие цвет квебекской литературы двадцатого века. В 1985 году ему была присвоена премия Жеральда Годэна.  В Мориси поэтам присуждают теперь премию имени Клемена Маршана.

А вот и

Речитатив о славном былом (отрывок)

Сестра, смотри – уж вечер размалывает ветки,

В тени домишки старые совсем уж стали ветхие.

Вернёмся, хватит по лесу блуждать, мурлыкать песни

Былинные, старинные, печальны али веселы?

Прислушайся, стихают ведь, становятся всё глуше

Вдали напевы стройные всегдашних наших тружениц,

И в нимбах сена тащатся тяжёлые подводы,

Мычат волы огромные, огромные, но лодыри.

Вернёмся, на пороге чтоб, как это было прежде,

Нас охватило чувство довольства, что ли, нежности,

Войдём бесшумно, с трепетом душевным, но без грусти,

Увидим в нашей жизни то, что стало нашей участью

И что согреет ласкою измученное сердце;

Домишко в скорби скрученный жгутом времён – наследие.

Пусть наши тени лягут, прямы и параллельны,

На бедные, печальные вечерние ступенечки,

Пристанище родимое, чей хлеб силён и сладко

Чьё млеко материнское, дом, славными порядками,

Прилаженными ладно, один к другому камни,

И схваченными прочно, цемент звена таланного,

Открытыми, так окна всем озаряют лица

И прошлое даёт порядком тем гордится нам.

В своих руках нас держит, никак не изменяясь,

Вот только жизнь теперь уже – что ж каяться да маяться –

А только всё размыто, сокрыто лунной тенью,

И можем ли вернуться мы к истокам рода-племени.

Наш голос глуше, руки дрожат и дрожь не просто

Унять, когда она, увы, не звана и не прошена.

Мы слишком долго шастали вдали от мест родимых

За глупыми химерами, точно судьбой гонимые.

Как будет нам восторженно из этих окон глянуть,

Чтоб отдохнули глазоньки от блеска, кои ранути.

Ведь только здесь мы, мирные, где ночь даёт рельефность

Воспоминаньям гибельным о чужести и ревности,

Тогда как здесь, на пажитях, как обещанье дивно

Другие жатвы – счастливы – как песнь с речитативами.

                    RÉCITATIF DE LA BONNE SOUVENANCE (extrait)

Ma sœur, déjà le soir emmitoufle les branches, 

Et les vieilles maisons, dans l'ombre, sont moins blanches. 

Entrons. N'entends-tu pas se perdre au fond du bois 

La très douce chanson où revit l'autrefois? 

N'entends-tu pas décroître, à l'horizon des gerbes, 

Les lointaines foulées des troupeaux dans les herbes 

Et les sourds roulements des chars nimbés de foin 

Qui vont, faisant gémir les chemins bruns, au loin? 

Entrons et que le seuil tende à nos pas tremblants 

La douceur qu'autrefois y défeuillaient les champs. 

Entrons pieusement, sans bruit et sans tristesse, 

Afin que notre vie soit comme une caresse 

Et réchauffe le cœur meurtri de la maison 

Qui pleure d'anciens deuils, de saison en saison.

Contre le seuil s'appuient nos ombres parallèles.

Nous retrouvons, ce soir, la terre maternelle 

Et sa force de pain et sa douceur de lait 

Et la séduction profonde de ses traits. 

On dirait qu'un appel chante dans chaque pierre, 

Que dans chaque fenêtre un visage s'éclaire 

Et que tout le passé nous accueille, très las, 

Nous dit une chanson et nous prend à son bras. 

Rien au fond n'est changé, si ce n'est que la vie 

Est toute imprécisée et d'ombres poursuivie. 

Nous sommes revenus par le même chemin, 

Mais le son de nos voix est plus sourd, et nos mains 

Tremblent un peu devant le tranquille mystère

Que défend la vigile ardente de la pierre.

Trop longtemps nous avons erré loin de ces lieux 

Et nourri de l'abstrait nos rêves soucieux. 

Il faut qu'en la fraîcheur des fenêtres décloses 

Nos regards fatigués du leurre se reposent. 

Car c'est là, dans la paix où la nuit va venir, 

Que s'approfondiront en nous les souvenirs 

De l'époque lointaine, à jamais en allée, 

Où ce toit désuet chantait sous la feuillée, 

Pendant qu'aux prés fumants, en blondes visions, 

S'esquissait le bonheur des prochaines moissons.

 (Les Soirs rouges, Trois-Rivières, Bien public, p. 9-10)

Азиатская радость

(продолжение, начало №№ 41-44, обложка41-50 и №№ 51, 53-57)

Шакалы и араб

(ассоциативный перевод новеллы Ф. Кафки)

Мы расположились лагерем в оазисе. Мои спутники уснули. Араб-проводник, высокий и во всём белом, прошёл мимо; он позаботился о верблюдах и теперь направлялся к своим, спать.

Я вытянулся на траве, тоже хотелось спать... и не моглось. В отдалении заскулил шакал. То, что казалось далёким, мгновенно приблизилось, окружило меня плотной стеной, матовым золотом глаз, вспыхивающих под пеплом. Шакалы, прижимаясь к земле, извивались, точно под кнутом, готовые отпрянуть, скрыться во тьме.

 Я приподнялся на локте, сел. Один из шакалов выскользнул из-за моей спины, из-под руки, коснувшись, прильнув на секунду к моему теплу, перевился мордой ко мне, глаза в глаза, и произнёс:

- Я старейший шакал этой пустыни. Я счастлив, что ещё в силах приветствовать тебя здесь. Я уже пережил саму надежду встретить тебя. Мы ждали тебя очень долго, мой отец, и его отец, и все прежние отцы нашего рода до самого праотца всех шакалов. Мы ждали тебя!

- Что за ерунда, - сказал я, забыв о том, что нужно подкладывать дрова в костёр, - Как бессмысленно и дико слышать такие речи. Случайно согласился я на поутешествие и скоро мне возвращаться в далёкую северную страну. Так что же вам нужно от меня, шакалье племя?

- Мы знаем, - молвил старейшина, - что ты пришёл с Севера и это питает нашу надежду. Там есть промысел, которого не найдёшь здесь, среди арабов. Их холодное высокомерие не терпит и духа того промысла. Они – мёртвые звери, а сами презирают падаль.

- Не говори так громко, - сказал я, - здесь недалеко спят арабы.

- Ты и в самом деле чужак, - сказал Шакал, - ещё не было случая, чтобы шакал испугался араба. Нам ли бояться их? Мало нам несчастья жить рядом с таким народцем?

- Может быть, может быть, - ответил я, - Я ничего не смыслю в этом давнем споре, чья древность требует разлива крови и, вероятно, закончится кровью.

- Ты мудр, - сказал старейший шакал, и все придвинулись ещё и задышали чаще, как после долгой погони, хотя они не двигались с места. Горьким правечным зловонием пахнуло из отверстых пастей, - Ты мудр, ибо повторил сейчас истину наших предков. Их кровь предназначена нам и схватке нашей несть конца.

- О!, - невольно вырвалось у меня, - они будут защищаться и истреблять вас своими ружьями.

- Ты неправильно нас понял, - молвил он, - это заблуждение, которое и на Севере ещё не изжило себя. Мы не собираемся убивать их. Всей воды Нила не хватило бы, чтобы отмыть нас от их крови. Мы избегаем даже слабого взгляда их дышащих тел, мы бежим прочь в пустыню, на вольный воздух, который поэтому и стал нашей родиной.

И все шакалы вокруг, и те, что подходили издали, склонили головы и лапами стали тереть морды, словно стараясь сбросить внезапно охватившее их омерзение. И зрелище это было столь ужасно, что мне захотелось вырваться из их кольца, перепрыгнуть через них и бежать прочь.

- Так что же вы намереваетесь делать?, - спросил я, привставая, и не смог: два молодих зверя держали в зубах и к земле прижимали лапами полы моего пиджака; я вынужден был сидеть неподвижно.

- Они придерживают твою мантию, - сказал старый шакал уважительно и серьёзно, - так требует обычай. В знак преданности.

- Они должны отпустить меня!, - крикнул я то ли старому, то ли молодым шакалам.

- Они отпустят, - заметил старейшина, - если ты этого требуешь, но потерпи минутку, потому что по нашему обычаю они должны так же медленно разомкнуть челюсти, как прежде незаметно смыкали. И выслушай тем временем нашу просьбу.

- Для этого ваши действия не должны быть так враждебны, - сказал я.

- Прости нам нашу неловкость, - и тут он выдал свой природный голос, жалобный голос плакальщика пустыни, - мы, бедные звери, пользуемся только челюстями.

- Чего же вы хотите?, - спросил я тревожно, ибо его слова ничуть меня не успокоили.

- Повелитель!, - воскликнул он, и все шакалы подхватили его нытьё, и отголоски, донесшиеся последними, показались мне далёкой музыкой, - Повелитель! Ты должен разрешить наш спор, длящийся с сотворения мира. Таковым рисовали тебя наши предки. Мира хотим мы арабам и мира себе, свободы дышать, очистить от них мир до горизонта и чтобы не слышать смертного блеянья их овец – в мире пусть околевает тварь земная, непотревоженной в первозданном, и пусть очистится до самых костей. Чистоты! Только чистоты мы хотим!

И тут все принялись выть и плакать.

- Как сам ты можешь выносить этот мир, твоё благородное сердце и сладкие потроха? Грязно их дыхание, грязен их траур, пепел их бород, сплюнуть должно в момент, когда смыкаются их веки и поднимают они руку, открывая через подмышку путь в преисподнюю. Поэтому, о Повелитель! Поэтому всемогущей рукой, могучей руцей своею перережь им глотки этими ножницами.

И тотчас из-за его спины выступил шакал, несущий на клыке маленькие, изъеденные ржачиной маникюрные ножнички.

- Так, значит, ножницами в горло и дело с концом?!, - зычно крикнул страший караванщик, подошедший незаметно с подветренной стороны, и взмахнул кнутом.

Шакалы бросились врассыпную, но в отдалении всё слышались из визги и в неверном свете зари их тела сливались в тёмную зыбкую массу, окаймляющую горизонт.

- Вот и вам довелось посмотреть и послушать их комедию, - сказал Араб и засмеялся так радостно, словно хотел перечеркнуть все представления о молчаливости и скрытности своего рода.

- Так ты знаешь, чего хотели эти твари?, - спросил я.

- Конечно, - сказал он, - это все знают. С тех пор, как существуют арабы, эти ножницы странствуют по пустыне и будут странствовать до конца дней. Люди с Севера будут понуждаемы к величайшему делу; каждый будет тем самым единственным, по  их мнению, предназначенным осуществить их бессмысленные надежды. Дурачьё, плюгавое дурачьё. Мы и любим их за это. Они наши псы, псовее любых ваших! Смотри-ка, верблюд околел ночью. Я так и думал.

И в конце Кафка описывает, как шакалы, боясь кнута погонщика, всё же бросились на труп верблюда, как они пили его кровь, уподобляясь маленьким мускулистым помпам, как рвали и разнесли в челюстях останки верблюда и «Как они нас ненавидят!» - была последняя фраза Араба.

(продолжение следует) 

Привет от Второго

Это письмо датировано сентябрём 93 года.Прилагаются : символический рисунок Второго и копия его письма к Третьему, из которого ясно что к чему. Вот они.

Здравствуйте, дорогой и многогранный Месьё!

Умилённо и мысленно смакуя вашу злотоустность, спешу признаться в трогательной любви к Вам. По слухам, доходящим на Урал, дома вы в последнее время практически не живёте – и бог с этим. Я послал уже Вам письмо, заклинающее Вас о трактаате / «а» я добавил/, но я что-то напутал с адресом и Вы, к великому Вашему сожалению рискуете его не получить.

Но чёрт с ним! Месьё, общество собралось питаться нами! Будем горькими, как змеи, и засранцами, как голуби! И сохраним себя для себя! Итак, да здравствуют все виды НЕРАБОТЫ!

Это не означает, что я не ошиваюсь в местном институте в хрупком звании советского ассистента – но это обмат, подлог! Меня нет /этого кроме Вас и меня никто в институте не знает/ - Провозгласим интеллектуальный саботаж! Иррациональное сопротивление! Ежедневный бунт!

Теперь о женщинах, которые тоже на свой манер угрожают нам не меньше общества. Сейчас я объясню Вам, почему нам свойствен трепет перед концепцией брака.

Прежде всего, всякая определённость омерзительна. Брак – вопиющая определённость.

2. Брак – вопиющее ограничение себя / это нам-то, безграничным, полифоничным регулировать себя?/ Состояние внебрачное есть полусвободное / или – иллюзорно-свободное состояние взвешенности, недосвободы/ - бродячий призрак нашего неприятязательного блаженства. По сути – выбор, как и определение, есть всегда отрицание или отторжение. Мы отторгаем себя от абстрактного списка ВОЗМОЖНОСТЕЙ – и возможности эти от себя отстраняем. Ведь мы же выросли из того возраста, когда говорят о единственности любви! Разве не есть мы – воплощённая множественность любви! Мы провозгласили и обосновали этот статус себя.

Тезис предшествует нам. Мы его опосредуем.

3. Брак близок к смерти. Мы боимся гибели от злой жены. Мы хотим подвижности и ницшеанской лёгкости. Мы хотим принадлежать всем. И – чтобы все принадлежали нам.

4. Мы хотим жениться на инстранке по вполне понятным причинам /нам пора путешествовать/!

5. Брак концептуален, а мы – трансцендентны. Почти персистентны.

6. Зачем нам это?

7. Брак в советском обществе – невыносим. Его ритуал пошл.

8. А быт? Он придёт потом, как спектр /призрак/ у Бодлера!

9. Мы в себе не уверены.

10. Морали нет.

11. Человек и так не свободен.

12. Человек свободен.

13. Хотим ли мы катастрофы?

14. Как быть с нашей работой?

15. Одной нам не хватит!

16. Мы и так достаточно одиноки. Зачем усугублять?

17. Придётся жить половой жизнью /интенсивной/.

18. И так скучно.

19. Мы здесь ненадолго.

20. Помни о нервных клетках!

21. Брак сродни педагогической работе. Для профессиональных  педагогов / актёров, психологов и т.д./ это чревато профессиональным кретинизмом.

22. Кроме того, ЕЁ жалко /ведь мы – гумансты/

23.... может быть продолжено.

А что, месьё, не испытываете ли Вы именно метафизической тоски? Вот – наше дурное интеллигентское наследие, коим мы сами себя наградили. От месьё 1 пришло письмо. Он сказал, что Вам тоже напишет. Нас ждёт Швейцария. Каким-то образом угодил на кафедру ин.яза горного института в качестве ассистента – надолго, что, как – ей богу не знаю. Вот – расплата за то, что не поворочался с аспирантурой! Жду трактата по-прежнему. Пишите. Привет Вере. Целую, как Андре Жид - - - хочу уехать куда-то! Мерзкий климат пытается воспротивиться моему творчеству. Идиот!

Искренне Ваш, Серж.

О каком трактате шла речь, увы, не помню. А может это был уже только их междусобойчик. Это, право, всё равно. Главное – увидеть за бравадой большое сердце, интеллигентскую неуверенность в себе, желание найти понимание и поддержку, понимание, наконец, что ни того, ни другого ему не видать. Блаженный Серж.

Александр Ресин

Глас народа

То, что народ не всегда прав, Сашка убеждался не раз.

Звонок из дирекции  был совсем не кстати. Случайно оказавшийся в лаборатории, Сашка, зашедший в институт получить командировочное удостоверение, бездумно взял трубку .

Звонил шеф, который замещал директора института (тот, как обычно, пребывал за границей, где представлял советскую науку  на всяких конференциях и симпозиумах) и просил,  не мешкая, собрать всех, кто на работе,  в лаборатории, куда он скоро спустится..  Собрать народ было совсем не просто. Лето, все в экспедициях, которые хоть как то добавляли  к скудным заработкам научных сотрудников аж целых 54 рубля. Правда,  на них еще нужно было питаться, но советский человек умудрялся урвать для себя даже с этой скудной суммы.

Появившегося через час  шефа, ждало в лаборатории только три человечка, случайно оказавшихся на месте и не успевших удрать,  сославшись на полагающийся научному сотруднику раз в неделю библиотечный день.

Оглядев немногочисленный коллектив, шеф, тяжело вздохнув, сказал:

- Звонили из райкома партии и просили послать делегацию на Красную площадь,
где  митингуют противники строительства нового зоопарка в районе Конькова на Северо –Западе Москвы. Так что, ребятки, собирайтесь и езжайте в Центр. Я вам еще организовал в помощь институтского художника. Он обещал сделать плакаты. Я-то  знаю ваши способности, нарисуете что-то антисоветское в стиле Остапа Бендера, а мне потом отвечать  перед  райкомом.

Пришедший через час институтский художник притащил несколько плакатов,  быстренько им нарисованных. С них на народ смотрели удивительно приятные и симпатичные зверюшки. Под плакатами красовалась надпись: «Даешь зоопарк!»

Развернув последний  плакат, Сашка с удивлением обнаружил на нем какого то неизвестного науке зверя с оскаленной пастью и подпись : « Мы – против» .

Против чего – не указывалось, но, судя по устрашающему рисунку, явно против  зоопарка.

Видя недоуменные глаза Сашки, художник объяснил, что этот плакат для их же безопасности. Знает, мол, он этих митингующих активистов. Могут и побить. Мол, вы там смотрите по обстановке. Если начнут бить сторонников зоопарка ,то выставите плакат «Мы против».Так что вас примут за своих и не тронут.

Приехав в центр, они обнаружили, что Красная площадь оцеплена милицией, а небольшая толпа митингующих собралась  у памятника  Свердлову и также оцеплена милицией. Шеф, который должен был по поручению райкома выступить с речью, заявил, что ему еще нужно подготовиться  и  слинял в Музей Ленина. Очевидно, сверять речь с собранием сочинений вождя.

Со  свернутыми плакатами под мышкой, научные сотрудники приблизились к оцеплению, которое не пропускало людей к митингующим, но и не выпускало никого из оцепления. Вдоль оцепления прохаживался  милицейский чин с погонами генерал-лейтенанта. Такие Сашка видел впервые.

Очевидно, власти посчитали этот митинг чем-то серьезным, ведь это был один из первых митингов, организованных общественностью, а не властями.

Генерал, похожий на Аракчеева кисти Джоржа Доу, высокомерный и самодовольный, нервно прохаживался и с кем-то говорил по рации. Похоже, наверху решали, что делать с толпой. Остановившись напротив работников науки, он узрел плакаты  и грозно рыкнул:

-  Вы тут зачем?  Ну-ка, валите отсюда, брысь!

- Да мы бы с радостью, только вот нас райком прислал агитировать за зоопарк.

Холёное, гладко выбритое лицо генерала озарилось улыбкой:

- Так что же вы стоите? Идите! Агитируйте!

- Не можем мы. Наш штатный агитатор сейчас как раз готовится.

- Ну и где он ?

- Так в музее, Ленина.

Нисколько не удивившись  и  решив,  очевидно, что музей Ленина действительно хорошее место для подготовки речи  о пользе зоопарка, генерал осанисто направился к дверям музея. Учёные гуськом за ним. Двери музея оказались запертыми.
Матернувшись, генерал что-то рявкнул в рацию и через несколько минут двери  открылись. Но  шефа в музее уже не было.

-  Ну что, уважаемые... раз вашего оратора нет, придется вам самим агитировать.

Не обращая внимания на возражения (какие у нас ораторские способности, да и текст выступления райкомом не утверждён...), генерал распорядился и их втолкнули в толпу за оцеплением.

Там  их  сразу окружили  кричащие и спорящие с друг другом люди, обрадованные появлением новых лиц, которым они ещё не успели растолковать какой вред нанесёт Москве строительство зоопарка. Плакаты, к счастью,  развернуть  не успели. Чёрт знает, чем это всё могло кончиться...

Глядя на собравшихся, Сашка понимал, что люди эти получают истинное удовольствие от возможности говорить всё, что угодно, и, главное, им совершенно не важно против чего протестовать и насколько их доводы обоснованы.

Они, просто получили возможность чувствовать себя  не просто винтиком в государстве, а людьми, у которых есть свое мнение, которое они могут высказать. Подумать только!

Это были первые годы правления Горбачева и  страх сказать что то не то и не так, наконец, стал  проходить .

А зоопарк, к сожалению, так и не построили. И совсем не потому, что кто-то протестовал. Просто, уж больно дорогой была московская земля.

И теперь на месте, которое было по плану выделено под новый зоопарк, возвышаются высотки Конькова. 

Авторов надо любить. Их надо беречь. И хвалить, но не захваливать – это им вредно. Поддерживать надо авторов. У «Мизантропа» их не так уж много, пять-шесть, «я даже их могу по пальцам перечесть...» Поэтому я за авторов – горой. Я не позволяю себе вольностей с их текстами. Ну, запятые поставить там, где нужно, ну, тавтологию убрать, или что-то, не совсем относящееся к теме, каюсь, это бывает, но чтобы отсебятину нести – избави Боже!

Среди авторов «Мизантропа» - Александр Ресин. Учёный, компьютерщик, большой умница, книголюб, добрейшей души человек. Пишет ироничные рассказки, занимается историческими изысканиями, да что говорить – почитайте его на Проза.ру.

В рассказе «Глас народа» мне, увы, пришлось убрать довольно интересные наблюдения Александра о собственно народном гласе, за недостатком места, отдав предпочтение голой фабуле. Извините, пожалуйста.